– Это мои родители, – проговорила Энни, – в день их свадьбы. Моя мама была красавицей. Мягкие-мягкие черные волосы, а глаза… Я все еще помню ее глаза. Странно, правда? Голубые, с золотой крапинкой…
Мама медленно обернулась.
Энни заглянула в ее глаза, и чашка выпала у нее из рук. Чай расплескался, осколки разлетелись по паркету.
Не сводя с матери взгляда, Энни протянула дрожащую руку к столику.
И достала маленькую эмалевую бабочку.
Мама осела на пол.
– Господи…
Мередит хотела помочь ей встать, но они с Ниной не смели пошевелиться.
Энни тоже опустилась на пол.
– Меня зовут Анна Александровна Марченко-Кунц, я родилась в Ленинграде. Мама… неужели…
Мать глубоко вздохнула и разрыдалась.
– Моя Аня…
Сердце Мередит будто разорвалось, набухло и переполнилось одновременно. По ее лицу текли слезы. Она подумала о том, сколько всего пережили эти две женщины, и не могла поверить, что они, потеряв друг друга на много лет, чудом воссоединились. Она прильнула к Нине. Обнявшись, они наблюдали за тем, как их мать возрождается. Эти слезы – должно быть, первые слезы радости за много десятков лет – будто напитывали ее иссушенную душу.
– Но как?.. – спросила мама.
– Мы с папой очнулись в санитарном поезде. Он был тяжело ранен… В общем, когда мы вернулись в Вологду… Мы ждали, – Энни вытерла слезы, – мы не прекращали искать. А после войны папу пригласили в американский университет с лекциями, и каким-то чудом нам разрешили поехать, и вот…
Мама тяжело сглотнула. Мередит видела, как она собирается с духом, прежде чем переспросить:
– Мы?
Энни протянула ей руку.
Мама взяла ее ладонь и сжала изо всех сил.
Они поднялись, и Энни повела ее из гостиной к застекленным дверям. Снаружи простирался безупречно ухоженный сад. В воздухе стоял сладкий цветочный запах – сирени, жимолости и жасмина. Энни щелкнула выключателем, и двор озарила цепочка огней.
Тогда-то Мередит и увидела квадратный уголок, эдакий сад внутри сада. Даже при таком освещении нельзя было не заметить, что он бережно огорожен.
Она услышала, как мама говорит что-то по-русски, и они все вместе направились по выложенной брусчаткой дорожке к саду – почти такому же, как у мамы. Маленький участок словно защищала кованая белая изгородь с изящными завитками и острыми наконечниками. За ней стояла начищенная медная скамейка, а напротив – три надгробных камня из гранита. Их окружали цветы. Небо вспыхнуло потрясающими, волшебными красками; засверкали сиреневые, розовые, оранжевые полосы. Северное сияние.
Мама села – или, скорее, упала – на скамейку, а Энни устроилась рядом, не выпуская ее ладони.
Мередит и Нина встали сзади, положили руки на плечи матери.
Вера Петровна Марченко
1919 –
Помни о нашей липе в Летнем саду.
Я буду ждать тебя там, любимая.
Лев Александрович Марченко
1938–1942
Наш Львенок
Мы потеряли тебя слишком рано.
Прочитав последнюю надпись, Мередит стиснула мамино плечо.
Александр Андреевич Марченко
1917–2000
Любимый муж и отец
– В прошлом году? – спросила мать глухо.
– Он до конца жизни тебя ждал. – Энни всхлипнула. – Но прошлой зимой… его сердце не выдержало.
Мама закрыла глаза и склонила голову.
Мередит не могла даже вообразить, каково это – узнать, что твой любимый все эти годы был жив и искал тебя, а ты разминулась с ним всего лишь на несколько месяцев. И все же сейчас он словно был рядом с ними, в этом саду, так похожем на мамин.
– Он всегда говорил, что будет ждать тебя в Летнем саду.
Мама медленно открыла глаза.
– Наше с ним дерево… – сказала она, глядя на надпись. Затем сделала то, что делала всегда, – то, что ей удавалось лучше, чем кому-либо еще: выпрямила спину, вскинула подбородок и смогла улыбнуться, пусть слабо и неуверенно. – Пойдемте, – сказала она тем волшебным голосом, который за пару недель перевернул всю их жизнь. – Выпьем-ка чаю. Нам с вами есть о чем поговорить. Аня, познакомься с сестрами. Мередит всегда была собранной, а Нина слегка безумной, но недавно мы стали меняться, и ты изменишь нас еще больше.
Мама снова улыбнулась. Хотя в ее глазах и стояла печаль, но это было понятное чувство, и радость в ее голосе его смягчила. Наверное, так и должно быть; и всякий, кто достаточно пожил на свете, однажды понимает эту истину. Радость и печаль неизбежно идут рука об руку, и хотя важно сполна отдаваться и тому и другому, но за радость все же стоит держаться чуть крепче, ведь неизвестно, когда сильное сердце в конце концов не выдержит.
Мередит взяла за руку сестру, которую обрела, и сказала:
– Я очень рада познакомиться с тобой, Аня. Мы так много о тебе слышали…
Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Эпилог
Ее зовут Вера, она бедная девушка, почти никто.
Ни один человек в Америке не смог бы понять ни ее, ни тот край, в котором она живет. Ее любимый Ленинград – окно в Европу, прорубленное Петром, – увядает, словно цветок: он все так же прекрасен, но гниет изнутри.
Вера, правда, об этом пока не знает. Она всего лишь юная девушка с большими мечтами.
Летом она часто просыпается среди ночи, привлеченная неким звуком. Она выглядывает из окна и смотрит на мост вдалеке. В июне, когда воздух пахнет липами и цветами, а ночь коротка, как взмах крыльев бабочки, приятное волнение не дает ей уснуть.
Стоят белые ночи. В это время на город не опускается ночь, а гомон на улицах не затихает ни на минуту…
Я улыбаюсь, завершая эту книгу – свою книгу. Прошло столько лет, и я наконец дописала воспоминания. Не сказку, не выдумку, а историю собственной жизни, которую я рассказала настолько правдиво, насколько смогла. Папа бы мной гордился. Я все-таки стала писательницей.
Эта книга – подарок моим дочерям, хотя они подарили мне куда больше, и без них, разумеется, все эти слова по-прежнему остались бы надежно запрятанными и до конца дней отравляли меня изнутри.
Мередит дома с Джеффом: Джиллиан выходит замуж, и свадебные хлопоты в самом разгаре. Сейчас Мэдди уехала на работу: она управляет четырьмя сувенирными лавками, открытыми ее мамой. Я никогда не видела Мередит настолько счастливой. Она посвящает каждую свободную минуту любимому делу, и они с Джеффом много ездят по миру. По их словам, они собирают материалы для его книг – между прочим, очень успешных, – но, по-моему, им просто нравится проводить время вместе.
Нина сейчас на втором этаже с Дэниелом – замуж за него она так и не вышла, но любит его сильнее, чем готова себе признаться. Они по-прежнему мотаются по всему свету, увлекая друг друга в одну безумную авантюру за другой. Сейчас им следует паковать чемоданы, но, подозреваю, вместо этого они занимаются любовью. Я за них рада.
А Аня – неважно, что теперь она зовет себя на американский лад, для меня она всегда будет Аней – в церкви со своей семьей. Они приезжают сюда пару раз в год, и тогда наш дом наполняется смехом. Мы с Аней долгие часы проводим на кухне, разговариваем по-русски, вспоминаем умерших. Через слова, улыбки и взгляды мы наконец-то, спустя столько лет, можем почтить их память.
Я в последний раз беру в руки книгу воспоминаний и подписываю: «Моим детям» – так жирно, как удается ослабшим пальцам. Затем откладываю ее в сторону.
Глаза начинают слипаться. Теперь я легко засыпаю, а в моей комнате даже в конце декабря так тепло…
Мне слышится детский смех.
А может, я лишь уловила эхо рождественского ужина. В этом году мы снова собрались вместе, со всеми новыми членами нашей семьи.
Я очень везучая. Я не всегда это понимала, но знаю сейчас. Сколько бы я ни допустила ошибок, сколько бы ужасных решений ни приняла, но в старости меня любят, а главное, люблю я сама.
Что-то заставляет меня встрепенуться и открыть глаза. Какой-то звук. На мгновение я теряюсь, не понимаю, где нахожусь. Затем различаю знакомый камин, елку в углу и свой фотопортрет.
Прежде на этом месте висела картина с изображением тройки. Сначала мне не понравился снимок, который сделала Нина, я получилась на нем ужасно печальной.
Но постепенно я полюбила его. На нем запечатлено начало моей новой жизни, тот момент, когда я осознала, что любить – значит прощать. Теперь эта фотография знаменита, ее увидели люди по всему миру, и многие зовут меня героиней. Глупости. Это всего лишь фотография женщины, которая впустую растратила почти всю жизнь, но имела счастье не потерять ее остаток.
В комнате по-прежнему обустроен красный угол. Лампадка не затухает никогда. Там же стоят мои свадебные фотографии – обе, – и, глядя на них, я каждый день вспоминаю, как мне повезло. Рядом с фотографией Ани и Левы, завалившись набок, сидит грязный серый игрушечный кролик. Левин Ушастик. Его искусственный мех весь свалялся, глаза недостает. Я часто беру этого кролика в руки, чтобы он меня согревал.
Я встаю. Колени болят, ступни опухли, но мне все равно. Я ленинградка, и подобное меня не смущает. Я прохожу через тихую кухню в столовую. Отсюда виден мой зимний сад, усыпанный снегом. Небо сияет начищенным серебром. С покрытых изморозью карнизов над верандой, словно бриллиантовые сережки, свисают сосульки. Я вспоминаю милого Эвана, который спас меня, когда я в этом нуждалась, и подарил мне так много. Он всегда убеждал меня, что я смогу получить прощение, если открою душу. Я бы все отдала за возможность последовать его совету раньше, и я знаю, что сейчас он меня слышит.
Я иду босиком, в одной фланелевой ночной рубашке. Если я выйду на улицу, то Мередит с Ниной испугаются, что я снова схожу с ума, впадаю в беспамятство. Такое способна понять только Аня.