й мою команду, взвод…
Преображение в финского офицера стало входить в привычку. Никита возник из темноты и уверенно шагал, делая отмашку правой рукой. Восемь пар глаз смотрели в спину, и лопатка яростно чесалась. Нечего таращиться, должны ползти и занимать позицию! Копошился в глубине сознания мерзкий червячок, сверлил черепную коробку, вопрошал: а уверен ли старший лейтенант Мечников, что удача всегда будет рядом? Он гнал червячка, думал только о деле. Небо на востоке начинало сереть — еще часок, и рассветет. Справа остался завалившийся в овраг сарай. Возникло большое приземистое строение, за ним еще какие-то постройки, но они интереса не представляли. Слева в здании конюшни проявлялись приоткрытые ворота. Справа к объекту примыкала избушка — маленькая, два окна, дверь, крыльцо. У крыльца часовой в тулупе. Напротив — пустырь, растоптанный сапогами и валенками, здесь происходили построения. Доносился глухой, словно из-под земли, гул генератора. Хотя почему «словно»?
Часовой насторожился, стащил на всякий случай автомат с плеча. Вблизи проявилось лицо — немного удивленное, с большими заспанными глазами.
— Стой! — окрикнул часовой.
— Проверка караула из штаба полка, — представился Мечников. — Капитан Тыноярве. Где я могу найти лейтенанта Лапсала?
Фразу он заготовил заранее, несколько раз повторил ее вполголоса, чтобы жуткий акцент не бросался в уши. Он продолжал идти, игнорируя автомат и его обладателя. Часовой посторонился, чуть не споткнувшись о ступень, и смущенно произнес:
— Лейтенант Лапсала здесь… Справа дверь… Но сейчас он, наверное, спит, так положено по уставу. Вы можете поговорить с капралом Уарту…
К черту капрала Уарту! С ним поговорим позднее. Никита поднялся на крыльцо, постучал сапогами, сбивая снег. Часовой растерянно смотрел в спину — хотя должен был предупредить командира о визите постороннего. Главное, все делать быстро. Наглость города берет! Маленький коридор, наполовину загроможденный еловыми чурками. Слева за дверью — богатырский храп, спали свободные от смены караульные. Дверь справа была не заперта, но прочно держалась в дверной раме. Пришлось хорошенько ее рвануть, а потом закрыть за собой — с натягом и скрипом. В маленькой комнате имелся топчан, стол со стулом, подобие шкафа, у которого отсутствовала дверь. На столе горела керосиновая лампа. А кто это тут в неглиже? Из-под шинелей, перепутанных с армейскими одеялами, выбралась заспанная физиономия. Офицер до пояса был в нижнем белье, босой — отдыхал с комфортом, насколько это было возможно в полевых условиях. Он быстро поднялся, увидев старшего по званию с нахмуренным, явно не предвещающим ничего хорошего лицом. Играть с ним в игры и вести беседы Никита не собирался. Тот сразу все поймет по чудовищной речи! Он выхватил нож, приставил к животу офицера, слегка надавил, чтобы не осталось сомнений, а левой рукой схватил за отворот нательной рубахи, скомкал и крепко сжал. У офицера от страха чуть глаза не лопнули. Он попытался вырваться, но тут же рухнул на топчан и открыл рот, чтобы заорать. Скомканное одеяло оказалось под рукой очень кстати. Никита кинул его человеку на голову и чуть верхом на него не уселся! Офицер извивался, мычал. Пришлось отложить нож и засадить кулаком в живот. Лейтенант подавился, звуки мычащей коровы сделались глуше, а затем вообще сошли на «нет». Мечников отбросил одеяло, схватил его за горло, сжал, чтобы тот не усердствовал с шумовым сопровождением, снова схватился за нож, упер острие лезвия в живот и надавил. Тонкая сталь проткнула кожу, проникла внутрь. Офицер был багровый от боли и страха. Он прекратил сопротивляться, стал вялым и покорным.
— Лейтенант Лапсала, жизнь одна, какие бы мнения по этому поводу ни существовали, — процедил Никита. — Объект окружен двумя взводами полковой разведки Красной Армии. Малейшая ошибка с вашей стороны, и я буду вынужден вас убить. У вас нет ни единого шанса. И вы никогда не вернетесь в свой дом, не увидите родных и близких. Спасти вас может только одно: полное подчинение. Кивните, что понимаете.
Офицер лихорадочно закивал. Багровость на лице сменилась бледностью, принимающей зеленоватый оттенок.
— Отлично! — сказал Никита. — Тогда сейчас ты подходишь к окну, открываешь его и обращаешься к часовому, стоящему на крыльце. Говоришь то, что я скажу. Я буду стоять сзади, и если что не так, всажу нож в спину. То, что я сильнее, ты уже убедился. Часовому скажешь следующее: пусть передаст капралу, что важная проверка из штаба с донесением до каждого солдата ценной информации касательно несения службы. Через пять минут весь личный состав караула должен стоять на пустыре перед крыльцом. Весь — это значит ВЕСЬ. Часовые снимаются с постов… ведь за несколько минут ничего не случится, верно? Весь состав бодрствующей и отдыхающей смен, часовой от бункера, с крыльца… До деревни далеко?
— Нет, она рядом… — выдавил лейтенант.
— Отлично, пусть крикнут парню — и он прибежит.
— Но есть еще один пост — в поле на востоке…
— Ладно, оставим этот пост в покое, до того парня уже все донесли. Остальные через пять минут должны построиться во дворе. Людей на узле связи это не касается — пусть занимаются своим делом. Сможешь все сделать правильно? Я верю в тебя.
Этот парень мог выкинуть любой фортель. Вся надежда только на страх. Военные могли что-то заподозрить — особенно капрал, среди которых не часто встречаются дураки. Никита подтащил офицера к окну, держа его сзади за шиворот. Лезвие ножа проникло под лопатку, и нательное белье пропиталось кровью. Офицер тяжело дышал, спина дрожала, срывалась рука, воюя с оконной задвижкой. Со скрипом приоткрылась рама, и в комнату устремился морозный воздух. Никита ногой отодвинул стол с керосинкой — лишнее освещение ни к чему. Но пока все шло гладко. Лейтенант Лапсала кричал правильные слова, привлекая внимание часового. Голос дрожал, но в меру. Проверка из штаба, важное сообщение, передать капралу, чтобы собрал людей! Поняли приказ? Тот крикнул, что все понял. К тому же он уже знал, что прибыл «проверяющий». Никита оттащил офицера от окна, локтем прикрыл раму. На входной двери запора не было — это плохо. За дверью топали солдаты, чинно покидая караулку, бряцало оружие. Никому из них — тому же капралу — ничто не мешало постучать для уточнения приказа или войти без стука! Но субординация в этом войске все же была, в избушке стало тихо. Вышли все. Перекликались люди на улице, горластый мужик звал часового из деревни. Скрипели ворота конюшни. Самый трепетный момент: вдруг что-то пойдет не так, даже маленькая оплошность чревата катастрофой… А ведь еще люди на узле связи… Никита волновался не меньше офицера, которого он взял за горло, продолжая всаживать в тело клинок. Что происходило у этого парня в сознании? Они ведь все принимали присягу, имели представление, пусть и ложное, об офицерской чести, о солдатском долге…
Текли минуты. Он не мог больше рисковать. Офицер вдруг дернулся, собрался что-то выкрикнуть. Никита ударил его по ноге, выводя из равновесия, и швырнул лейтенанта на топчан. Клацнули зубы, заскрежетали древние пружины. Лейтенант вскинулся, но Никита навалился на него и сжал горло. Он продолжал бить правой, забыв про нож — тот выскользнул, валялся на полу. Челюсть у офицера была в крошку — и кулак разбух. Наконец Никита остановился — противник был очень плох, лежал без сознания, вроде дышал, мог даже выжить, но что это за жизнь? И это не считая ответственности, которую он понесет за потерю своего караула… Круги плясали перед глазами. Моргал, расплывался свет керосиновой лампы. Пальцы, потерявшие чувствительность, вытащили пистолет из кобуры. Ствол дрожал, хорошо, что затвор уже оттянут. Никита на корточках подобрался к подоконнику, медленно приподнял голову. Правая створка почти закрылась, и он потянул ее на себя. На улице светлело, чернота сменялась серыми тонами. Метрах в двадцати от крыльца выстроились в две шеренги солдаты — поправляли амуницию, затягивали ремни. Задняя шеренга была неполной — все правильно, одного там не хватало. Шесть солдат в первой шеренге, пять во второй. В стороне прохаживалась одинокая рослая фигура — капрал, он же разводящий, он же заместитель начальника караула. В этом плане все, как в Красной Армии, и вряд ли здесь придумаешь что-то лучше и эффективнее…
Солдаты глухо переговаривались. Что происходит? Ну, собрались, что дальше? Из конюшни никто не выходил — все шло по плану… Никита упер рукоятку в подоконник, вытянул руку, ладонью левой руки сжал кулак правой. Рослая фигура неплохо помещалась в прицел. Мешал струящийся по лбу пот, мешал предательский озноб, охвативший все тело. Совсем недавно он не чувствовал никакого озноба… Капрал нетерпеливо переминался, посматривал то на часы, то на приоткрытое окно. Терпение лопнуло, и он зашагал к дому. Это было правильно — чем ближе человек, тем легче в него попасть…
Выстрел швырнул капрала на спину, когда он прошел половину дистанции. Дальше не было смысла искушать судьбу. Чем не сигнал для своих ребят? Никита рухнул на пол, закрыл голову руками. Дружно ударили девять автоматов. Он не видел, что там происходит, но зримо представлял. Орали в панике люди, пули летели как попало. Разбилась оконная рама, посыпалось стекло, из бревен вылетали щепки. Никита лежал, стиснув зубы, ждал, когда закончится вакханалия. Все оборвалось через несколько секунд. Когда он выглянул в окно, дело было сделано. Часть тел лежала дружно в ряд, кто-то выбивался из общего строя — видимо, самые сообразительные. Кто-то еще стонал, бился в агонии. Из полумрака обрисовались бегущие разведчики — сперва фантомы, потом конкретные фигуры, даже лица.
— Не стрелять, свои! — проорал Никита, седлая подоконник. Некогда использовать двери, так быстрее. Он выпал наружу, припустил вдоль крыльца. Трое бегунов свернули к конюшне. Короткая очередь, добили раненого. Остановился Леха Данилов, согнулся пополам, выплеснул содержимое желудка. Зрелище, конечно, не самое кулинарное.
— Да все нормально, Леха, — подтолкнул товарища Карабаш. — Вспомни, как они наши батальоны косили, сволочи…