— Камбаров, назад!
Дальше был какой-то ад. Дымовую завесу действительно сносило ветром к озеру. Камбаров бежал по льду, махал руками, звал товарищей, удивлялся, почему они не идут. Все дружно кричали: «Камбаров, назад, дубина стоеросовая!» Лед треснул под ногами, а он даже не понял, что происходит. Продолжал бежать и, даже когда мина взорвалась посреди закованной в лед глади, не остановился. Пробежал метров двадцать, когда бездна разверзлась под ногами! Он провалился, и все пространство вокруг него покрылось сетью морщин. Уходя под воду, извернулся, схватился за острые кромки. Дикий ужас застыл в глазах. Попытался подтянуться, но вода засасывала, как болото, да и сил в руках не оставалось. Никита что-то проорал, рванулся на выручку непутевому товарищу. Карабаш и Латкин последовали за ним. Очередная мина упала с ювелирной точностью — как раз туда, где находился Камбаров! Полетели обломки льда, вода рванула, как из ушата. Разведчики отпрянули, вжались в лед. Звон в ушах, круги перед глазами. Мечников не слышал своего голоса, кричал, что нужно бежать по перешейку, уходить из зоны, которую финны уже пристреляли. Теперь мины рвались на озере, ломая лед. Уцелевшие разведчики выбирались из-под обрыва, вытаскивали мычащего Иванченко…
Они бежали по перешейку, сбившись в кучку. Уж коли умирать, то всем, а не поодиночке. Отрылось «второе дыхание», за ним «третье», «четвертое». «Поднажмем, мужики, — хрипел Никита. — Не видать им наших трупов, пусть подотрутся…»
Замысел удался — они вырвались из зоны обстрела. Финны по инерции разносили озеро, потом, обнаружив, что русские уходят, перенесли огонь. Полоска суши была извилистой, неровной. Она всегда находилась на ветру, и снег здесь не задерживался. Стелился кустарник, мешал бежать, ноги путались в перехлестах ветвей. Взрыв прогремел справа — окатило водой, по ноге сильно стукнул кусок льда. Потом слева — в спину попала ударная волна. Синий лес на дальней стороне вроде приближался, но не спешил. Взрывы сливались, делались ближе, громче — их могло накрыть в любую секунду. Но уже нельзя было останавливаться — только вперед. Боль в ушах была пронзительной. Споткнулся Иванченко, грянул оземь на больную руку, взревел так, что заглушил разорвавшуюся по курсу мину. Его подняли, погнали дальше, несколько шагов — снова тряхнуло землю. Иванченко перебило вторую руку, он упал на колени, но поднялся самостоятельно, белый как мел, шатко переставлял ноги, обе руки висели плетьми. «Вперед, служивые, ерунда осталась…» — бормотал взводный. Нет, не померещилось, навстречу бежали люди — серые шинели, малиновые петлицы… Батарея на холме выдала целый залп. Все мины ухнули сзади! Взвизгнул Латкин, покатился по земле с перебитой осколком ногой. Застонал Карабаш, завалился как-то боком, выпустив из рук автомат, схватился за голову, между пальцев сочилась кровь. Взрывная волна ударила по ногам. Никита поднялся, царапая ногтями землю — перчаток на руках уже не было, пальцы побелели, превратились в негнущиеся отростки. Почему перестали бежать?! Он схватил за шиворот Иванченко, который опять собрался падать, — вперед, направление прежнее! Взрыва он не слышал, только адская боль возникла справа под ребрами. Дыхание перехватило — словно бомба внутри взорвалась, земля ушла из-под ног. Никита махал руками, чтобы не упасть, но земля угрожающе приближалась. Упал он неудачно, треснула грудная клетка. Теперь горело все тело. Попытка подняться не удалась. Никита задыхался, вонзал ногти в негостеприимную финскую землю, пытался ползти. Сознание выскакивало из головы, он заталкивал его обратно — словно кишки из вспоротого живота. Минометный обстрел усилился, но стреляли теперь не с холма, а с противоположной стороны! Значит, не миражом оказалась Красная Армия, добежали… Это было последнее, что Никита осознал сравнительно четко. Но он еще дышал, куда-то полз — а может, вообразил себе, что ползет. Люди в буденновских шлемах уже подбежали, путаясь в полах длинных шинелей, куда-то тащили израненных разведчиков. Никита шептал, теряя сознание: «Мы свои… Старший лейтенант Мечников, полковая разведка, рота капитана Покровского… Выполняли задание в тылу врага…» Но вряд ли кто-то вслушивался в этот бессвязный лепет…
Глава 10
Военный госпиталь находился в северной части Ленинграда, в районе Пискаревки. Городские кварталы здесь обрывались, и за ними тянулся небольшой частный сектор. Раньше в здании помещичьего имения располагалась больница — теперь назначение медучреждения поменялось. В госпиталь свозили офицеров с Карельского перешейка — раненых, больных, обмороженных — тех, кто был способен вынести дальнюю дорогу. Площадей не хватало, использовались окрестные здания, подсобные строения. Военно-медицинских кадров тоже не хватало, привлекали гражданский персонал. Никите повезло — скончался после операции капитан-артиллерист с ампутированной ногой, и это койко-место досталось ему. У него был осколок в печени и переломаны ребра. Как проходила операция, Никита не помнил, неделю валялся в беспамятстве, а в редкие моменты прояснения загибался от боли. Инородное тело из организма удаляли не очень деликатно. С течением времени он все чаще приходил в себя, поворачивал голову и обводил палату мутным взором. Обстановка была нехитрая, железные скрипящие кровати, забинтованные тела на соседних койках. Кто-то умер, его унесли, доставили другого — мертвецки бледного, с перебинтованным торсом. Бегали медсестры и санитарки. Однажды прибыл офицер в наброшенном на плечи халате, возмущался, орал громовым голосом: что за безобразие, товарищи медики?! Люди в подвалах лежат, на чердаке, все коридоры уставлены кроватями, а у вас тут в палате в футбол играть можно! Немедленно уплотнить, сюда еще четверых положить можно! Робкие возражения он и слушать не хотел, грозился отправить всех под трибунал Ленинградского военного округа — даже гражданских! Никиту сдвинули в угол, внесли новые кровати, а когда он очнулся, в палате было тесно, как в трамвае, — духота, стоны, отвратительные запахи…
Майор медицинской службы, проводивший операцию, объявился через четыре дня. Возможно, приходил и раньше, но этот факт в сознании не задержался. Осунувшийся, с опухшим лицом, он осмотрел пациента, помял бока — чем вызвал нестерпимое желание врезать ему по лицу, после чего озадаченно поковырял пальцем в ухе и угрюмо оскалился:
— А знаете, все очень неплохо, любезный. Когда вас привезли, вы были практически мертвец. Думали, что не выживете. Но организм молодой, крепкий, справился. Ребра срастутся, осколок из печени удалили, она восстанавливается. Другие живут и не с такими ранениями. Да, забыл сказать, у вас попутно обнаружили прогрессирующее воспаление легких — хотя на фоне всего остального это можно и не замечать, гм… К сожалению, с противомикробными препаратами у нас пока не очень, но будем ставить уколы. А высокую температуру, если не собьем аспирином, придется потерпеть…
— Я потерплю, доктор, — пробормотал Никита. — Скажите, а что с другими?
— С другими? — нахмурилось медицинское светило окружного масштаба. — С какими еще другими?
— Нас было четверо, когда вытащили… все, что осталось от взвода… Они были живы, я это помню… Рядовые Карабаш, Латкин, Иванченко… Все трое получили ранения…
— А это не ко мне, любезный, — отрезал доктор. — Солдатский госпиталь находится на улице Камышинской, туда и обращайтесь. Есть еще госпиталь на улице Высокой, в деревне Шпагино… К сожалению, мы не можем делать туда запросы, это вне нашей компетенции. Возможно, они проходили лечение в полевых госпиталях, я не знаю. Что вы хотите, любезный? Лишь с одного Карельского перешейка солдат ежедневно доставляют сотнями. И это невзирая на то, что на фронте установилось некоторое затишье…
Мечников снова метался в бреду, бросало то в жар, то в холод. В критические моменты просто не хотелось жить. Пару раз он пытался подняться, куда-то пройтись, но падал замертво. Явился офицер со шпалой в петлице — представительный, с деловым лицом. Долго мялся на пороге, запахивая наброшенный на плечи халат, озирал плотные ряды кроватей, затем обратился за разъяснением к санитарке. Та показала пальцем, и капитан, протиснувшись к Никите, присел на край кровати.
— Старший лейтенант Мечников?
— Я что-то сделал не так? — простонал Никита.
— О нет, совсем наоборот, Никита Сергеевич, — сухо улыбнулся посетитель. — Вы и ваши люди вели себя мужественно, оказавшись в окружении, проявили инициативу, нанесли значительный урон врагу и нарушили его планы по нанесению контрудара. Забыл представиться, простите. Капитан Чаплыгин Борис Иванович, разведотдел 99-й стрелковой дивизии 7-й армии. Вы хорошо себя чувствуете?
— Да, я почти здоров… — Никита попытался приподняться. — Не припомню, чтобы я отчитывался о проделанной работе, товарищ капитан…
— Лежите, не вздумайте вставать… — остановил его посетитель. — Да, это так, вы были не в том состоянии. Но мы уже знали, что в тылу у финнов что-то происходит, хотя не могли взять в толк, кто там вносит разлад в их планы. О ваших приключениях рассказал красноармеец Карабаш — у него сильнейшая контузия, и все же из всей вашей группы он оказался наименее пострадавшим. По этим сведениям были немедленно приняты меры, в брешь между частями подтянули полк полевой артиллерии, местность регулярно осматривается с самолетов…
— Простите, что перебиваю, товарищ капитан… — Мечников снова норовил подняться. — Вы должны знать, что с моими людьми…
— Не волнуйтесь, все живы. Ваши люди проходят лечение в госпитале под Шпагино. После выздоровления вернутся в строй. Карабаш, как я уже сказал, перенес контузию, несколько дней был фактически неподвижен, отсутствовала реакция на раздражители… хотя он находился в здравом уме и памяти. Испытывает сильные головные боли, заново учится ходить. У Иванченко — повреждения верхних конечностей, левая рука пока неподвижна, правая немного работает. Красноармеец Латкин получил осколок в бедро, вовремя прооперирован, кость не задета — думаю, месяца через полтора забудет о своем ранении и продолжит службу.