— Не вижу причины для отказа, — пожал плечами майор. — С толковыми людьми в разведроте — просто беда. Не осталось никого. Гибнут наравне с бестолковыми… Позднее напишешь их личные данные, координаты — попробую сделать доброе дело, пока ты у начальства на хорошем счету. Теперь смотри на карту. Позавчера мы взяли Кохтлу, вчера — эту горем убитую деревеньку Варкса, где сейчас находимся. Финны отошли в организованном порядке. Дальше за лесом — их основные укрепления второй линии обороны. Городок Малуярви. С кондачка теперь не действуем, каждую операцию тщательно готовим. В составе каждого полка — несколько штурмовых групп. Их создают для блокирования и уничтожения дотов, которых тут у финнов как грязи. Наша цель — вот тут. — Майор обвел пальцем участок севернее леса. — Серьезный опорный пункт — часть мощного узла обороны. Здесь финны построили целую крепость. Если верить пленным, это мощный дот фланкирующего огня, там десяток крупнокалиберных пулеметов, батарея полевых орудий, минометы, имеются казематы — в них арсенал и казармы для личного состава. На опорном пункте — не меньше роты. Знаешь, что такое фланкирующий огонь, старлей? Могут стрелять не только прямо, но и вдоль своей же линии обороны — тем самым контролируют зону диаметром порядка шести верст. А это много. Местность сложная, завязнем, только зря людей потеряем. В полку создаются шесть штурмовых групп. В каждой группе — три танка, один стрелковый и один пулеметный взводы, пара «сорокапяток», взвод саперов и один химик. Химичить что-то должен по замыслам командования… — скривил он выскобленный бритвой подбородок. — У саперов — двести килограмм взрывчатки, миноискатели, ножницы для резки колючей проволоки, фашины для преодоления танками рвов. Формируются также группы разграждения, восстановления… Но самое неприятное, старлей, что до рубежа в районе Малуярви надо еще дойти. Вот этот лесок — довольно протяженный. Согласно показаниям пленных, в его глуши находится партизанская база, а при ней как минимум три десятка штыков. Эти люди не дадут нам пройти, будут минировать дороги, расставлять ловушки. Отряд мобильный, имеет на вооружении минометы и достаточное количество фугасных зарядов. База должна быть уничтожена завтра на рассвете.
— Без подготовки? — удивился Никита. — Позвольте возразить, товарищ майор, такое мы уже проходили.
— Возразить ты можешь, — усмехнулся Макеев, — но выполнять придется. Поговори со взводными — им есть что сказать. Последней ночью ребята малыми силами провели разведку — подбирались с востока, перелесками. Скорин убежден, что они остались незамеченными. Не буду с тобой играть в испорченный телефон, старлей, сам у них все выясни, и составьте план. Две головы хорошо, а три — все же лучше. Все, ступай. Избу тебе покажут, с ребятами сработаетесь. Познакомься с личным составом, встань на довольствие…
Дрова в печке стреляли с сухим треском — и каждый раз приходилось вздрагивать. Темноволосый лейтенант Голубев — недавний выпускник Ленинградского училища, выживший в начале финской кампании и получивший бесценный опыт, поворошил их кочергой, затолкал в огнедышащую пасть несколько бревен и закрыл дверцу.
— Надеюсь, вы поняли, товарищ старший лейтенант. — Комвзвода Скорин, уроженец Архангельска, обладатель светлых волос и поблескивающих голубых глаз, оторвал взгляд от карты. Роль последней выполнял обрывок серой бумаги, на которой Скорин чиркал карандашом. — Пройти незаметно восточными перелесками — задача непростая, но выполнимая. Прошли трое — пройдут и сорок. Складки местности — на нашей стороне. Открытое пространство — метров семьдесят, уж как-нибудь осилим. База в лесу, подходы к лесу финны не контролируют. Нарваться — можем, но в качестве случайности, которую следует устранить. До базы от опушки — километра полтора, она в низине. С этой базы финны контролируют обе дороги, проходящие через лес…
— Выступаем в четыре утра, — приказал Мечников. — До рассвета окружим этих партизан, а как рассветет, начнем операцию. Подъем — в три часа, построение, постановка задачи. До трех часов можно спать.
С бойцами своей роты Никита уже познакомился. Всех не запомнил, да это и не важно. Не рота, а слезы. От штатного состава уцелела треть. Только вчера в госпиталь отправили двадцать человек — у большинства осколочные ранения. Дважды напоролись на минное поле — как узнаешь, что зарыты мины под полуметровым слоем снега? Для этого волшебником надо быть или с миноискателем в разведку ходить. Дважды подвергались снайперскому обстрелу — и те, кто выжил, стремительно умнели. Мрачные, неразговорчивые, они разглядывали исподлобья нового командира, и хотелось верить, что большого отторжения его личность не вызывала. Парни в основном молодые, уже обстрелянные, пережившие горечь потерь. Шуток и острот не позволяли, по крайней мере сегодня. Не пришли еще в себя после вчерашней мясорубки, не отдохнули. Призыв 39-го года, часть людей из Ленинградского военного округа, другие призывались с северных областей РСФСР — Кострома, Архангельск, Мурманск. Декабрьскую мясорубку никто из них не застал — в район боевых действий прибыли только в январе. Но даже за это время повидали всякого. Компания пестрая, работяги, сельская и городская молодежь, вчерашние студенты и даже два выпускника средних механико-строительных училищ. Рабочие с литейных, судостроительных заводов, стеклодув, слесарь-моторист с маслобойного завода, студент консерватории, работник охотничьей артели с Дальнего Востока. Большинство — комсомольцы, четыре члена партии…
Никита вертелся на жестком топчане. Потрескивала печка. Иногда поднимался кто-нибудь из лейтенантов, подбрасывал дрова, снова ложился. За окном крепчал мороз, и избушка без растопки быстро остывала.
— Товарищ старший лейтенант, вы спите? — подал голос Голубев.
— Пытаюсь.
— Вы женаты?
— Нет.
— Но планы есть?
— Планов — громадье… — Образ Лизы сразу всплыл перед глазами, и на душе потеплело. — Война закончится — сразу в загс, тут двух мнений быть не может…
— Рискну предположить, — засмеялся Скорин, — что время в госпитале вы даром не теряли и что-то там подхватили. Это ведь оттуда такие планы, верно?
— Тебе бы в уголовном розыске работать, Скорин, — хмыкнул Никита. — Выявлять агентов мировой контрреволюции и прочую блатную шелупонь.
— Так я и собирался, — признался взводный, — передумал в последний момент — вместо школы милиции в офицерское училище пошел.
— Сам-то женат?
— А то, — с гордостью признался Скорин. — Из-за Светки и пошел в училище, уж больно ей военные нравились. А как окончил, свадьбу сыграли. Грешно, конечно, но она уже на шестом месяце была — живот из-под свадебного платья вываливался.
— Поспешишь — людей насмешишь, — глубокомысленно заметил Голубев.
— А сам-то как, Константин? — спросил Никита.
— Да никак, — неохотно отозвался Голубев. — Холостякую, с мамой живу на Фонтанке. Чуть свободный день, увольнение или еще что — сразу туда. Она еще бодрячок, 53 года, только смерть отца сильно подкосила… — Он немного замялся, потом добавил: — В 37-м он умер, начальником цеха был на Кировском заводе. Новое руководство пришло, проверки, разборы на партсобраниях, а тут еще план, который никто не отменял. Работал сутками, спал по четыре часа, вот сердце и не выдержало… Есть у меня романтическая связь с одной не очень легкомысленной особой, — как-то витиевато изрек лейтенант, — но пока не спешу обзаводиться семьей. Только после войны, иначе нельзя, убить же могут. А если еще и дети, не дай бог?
— Ты сейчас на что намекаешь? — насторожился Скорин.
— Сам знаешь, на что, — буркнул Голубев, — не впервые дискутируем. Война маячила, а ты семьей обзавелся, да еще и ребеночка сострогал. У меня другие представления. Вот прижмем к ногтю Финляндию, начнется мирная жизнь, тогда и подумаем.
— Считаешь, другой войны не будет? — спросил Мечников.
— Другой войны? А с кем воевать? Нам чужих земель не надо. А к нам кто в своем уме придет? Дурных нема, как говорится. Знают же капиталисты, что Россия в обозримой истории ни одной войны не проиграла — особенно те, что на своей земле вела, вот и с финнами расправилась, можно сказать, играючи.
«Играючи — это точно, — подумал Никита, — не одна сотня тысяч из рядов выбыла, кто их вернет? Да и не сказать, что воюем на своей земле…»
Он закруглил беседу, приказал всем спать. Но через час нарисовались гости. Голубев проснулся от стука и побрел открывать, выражаясь при этом весьма неакадемично. На миг почудились знакомые голоса, хотя с чего бы? Сновидение навеяло?
— Товарищ старший лейтенант, там к вам, — вернувшись в комнату, доложил он. — Три таких орла — и драть их некому, что в такое время шастают…
Никита спрыгнул с лежанки, заспешил в сени, прихватив керосиновую лампу. Еще бы не орлы! Сумели парни выжить за нелегкие десять дней. Он смеялся, хлопал их по плечам. Все трое — Иванченко, Латкин, Карабаш, на плечах пожульканные полушубки, за плечами упитанные вещмешки — все свое носили с собой.
— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант! — приветствовал его Карабаш. — Надеемся, что разбудили?
Все трое засмеялись.
— Вы почему так быстро, парни? — не мог поверить Никита. — Прямо мановение волшебной палочки какое-то…
— Никакого волшебства, товарищ старший лейтенант, — усмехнулся Латкин. — Двадцатый век на дворе — есть такая штука под названием «телефон».
— А еще есть штука под названием «самолет», — добавил Иванченко.
— Вас что, на парашюте выбросили? — засмеялся Никита.
— Вы скажете… — поежился Латкин. — На земле-то холодно, а что в небе… Кукурузник шел из Кексгольма в штаб 7-й армии — вез штабных офицеров. Ну и нас в него определили. Попутный груз, так сказать. Не штабные офицеры — попутный груз, а мы… Это был большой «кукурузник», — зачем-то добавил он. — А сюда полуторка шла — в кузове тряслись…
— Замерзли?
— Отогрелись уже, — заверил Карабаш. — При штабе полка палатка с буржуйкой, сжалились добрые люди, отогрели, накормили, объяснили, где вас искать.