Порой мелькала мысль: почему он еще жив? Люди вокруг гибли пачками — и свои, и чужие. Никита кричал: все наверх, к амбразурам, видел, как люди перебегают к лестнице, прыгают через ступени. Кажется, все проскочили. Удивительно, но в этой огненной вакханалии выжила одна лампочка — моргала с потолка, озаряла пространство. Дверь запиралась на массивный стальной засов, навалились вдвоем с Бесединым, замкнули и посмотрели друг на друга, переводя дыхание. Здесь валялись трупы финских солдат при полной амуниции. Не сговариваясь, кинулись к ним, стали набивать подсумки гранатами. Потом побежали к лестнице. Карабкались тяжело, с одышкой. Первое, что увидели наверху — раненого рядового Савицкого. Тот сидел, прислонившись к стене, тяжело дышал, держался за простреленный бок. Как вскарабкался, уму непостижимо. Остальным было не до него, люди припали к амбразурам, вели огонь. Снаружи тоже стреляли. Отшатнулся красноармеец Курченко, упал замертво. Мечников забрал автомат у павшего бойца, двинулся, пошатываясь, к амбразуре. Все было плохо. Финны проявляли странные стойкость и упорство. Они опять лезли, позабыв про страх. Кто-то догадался прижаться к стене дота. Затем и другие оказались в «слепой зоне». Красноармейцы ругались. Находчивый Коротков высунул наружу «шмайссер», стрелял вниз с одной руки. Бойцы отваливались от амбразур, мрачно переглядывались. Сил стоять уже не было, падали, не чуя под собой ног.
— Вот и приплыли, товарищ старший лейтенант, — грустно вздохнул Голубев. — Обидно, конечно, но ладно, хоть продержались немного…
— Да не, еще не вечер, — оскалился Иванченко. — Мы еще навалим тут кучу дерьма…
— Где Карабаш? — мрачно спросил Никита.
— Не знаю, командир… Черт, а ведь впрямь, где он? — Иванченко завертел головой.
— Убили его, — мрачно вымолвил чумазый, как черт, Логинов. — Граната рядом взорвалась, ногу мужику оторвало, крови потерял чертову уймищу… Сам видел, товарищ старший лейтенант…
К раненому Савицкому подполз Ветренко, стал рыться в вещмешке, отыскивая бинты. И тут финны подорвали стальную дверь связкой гранат, она рухнула с протяжным дребезжанием. Вбежала группа солдат, затопали сапоги.
— Гранаты к бою, — вздохнул Никита.
И чем Панчехин слушал — уши оторвало? Красноармеец с ревом вскочил, метнулся с автоматом к лестнице. Откуда только прыть взялась? Скатился на первую ступень, расставил ноги и, когда вражеские солдаты повалили к лестнице, открыл огонь. Очередь не пропала даром — судя по тому, как он захохотал. Но пуля сбила его с ног, и он покатился вниз…
Иванченко и Коротков побежали к лестнице, одновременно выбросили гранаты и подались обратно. Потолок из мощного армированного бетона даже не вздрогнул. Внизу стонали раненые.
— Говорил же, что навалим, — хмыкнул Иванченко.
Не время было расслабляться. Снизу влетела граната, запрыгала по полу. Лямышев отбил ее ногой, как футбольный мяч. Граната взорвалась, не долетев до нижнего уровня, и, похоже, осколки порвали всех, кто имел глупость приблизиться к лестнице.
— Так и будем перебрасываться? — спросил Ветренко. Он уже заканчивал перевязку. Савицкий закрыл глаза, лицо выражало спокойствие и какую-то библейскую обреченность.
— А что нам делать? — хохотнул Лямышев. — Потеряют еще десяток — думать начнут. Не сразу будут бросать, а выждав пару секунд. Тогда хрен мы ее отобьем…
— Да пошли они все… — проворчал лейтенант Голубев, подтаскивая к лестнице целую связку гранат. Он стал швырять их по одной, и физиономия была такая блаженная, словно внизу не взрывы звучали, а Первый концерт Рахманинова!
Тихо стало в здании. Ругались люди за пределами укрепления. «Ничего, они что-нибудь придумают», — подумал Мечников. Разведчики без сил укладывались на пол, от усталости закрывались глаза. Лямышев подполз к лестнице, чтобы быть начеку. Внезапно снаружи зазвучали тревожные крики. Забегали люди. В отдалении прогремела очередь из крупнокалиберного пулемета. Где-то очень далеко, словно в другом мире, затрещали скорострельные пушки, глухо заухали орудия. Несколько взрывов прогремели совсем рядом, посыпалась штукатурка с потолка. Попыток проникнуть на верхний уровень никто не предпринимал. Лямышев подполз к лестнице, осторожно глянул вниз и пробормотал:
— Ни хрена себе, поработали… — Потом перекинул ногу на ступень, затем вторую, начал спускаться, сжав в кулаке гранату. Через полминуты снова показался, растерянно моргнул: — Нет там никого, товарищ старший лейтенант…
Зато на востоке все гремело и плавало в дыму. Никита поднялся, держась за отбитые ребра, доковылял до амбразуры, выходящей на южную сторону. Словно тени, поднимались остальные — оборванные, измазанные своей и чужой кровью: лейтенант Голубев, отделенный командир Иванченко, красноармейцы Беседин, Логинов, Ветренко, Коротков. Подумав, поднялся Лямышев… Пошатываясь, люди подходили к амбразурам, всматривались в даль. Начинало светать. Как быстро пролетела ночь…
— Мужики, что там? — простонал раненый Савицкий.
— Да все нормально, Миша, наши в городе, — пробормотал Ветренко.
Возможно, Муренич дошел, поставил в известность майора Макеева о событиях на опорном пункте. Командование решилось — не упускать же такую возможность! Артиллерия долбила по переднему краю, но в районе крепости снаряды не взрывались. На поле возились саперы, взрывали противотанковые надолбы, резали колючую проволоку. Подходили танки, с ревом устремлялись в проломы. За танками бежала пехота — серые пятна на белом снегу. Из леса выходили новые машины, неслись вперед по протоптанным дорожкам…
— Отойдите, мужики, — сказал Мечников, — а то не ровен час свои пристрелят…
Подкосились ноги, и он сел, прислонившись к стене. Падали другие, стонали. Лямышев что-то тихо затянул — слушать было невозможно, боец фальшивил в каждой ноте.
— Слышь, музыкант, ты бы заткнулся? — попросил Никита. — Песня ему, видите ли, строить и жить помогает… Шабаш, мужики! — вздохнул он. — Посидим еще, потом выходим строиться. Красная Армия в гости пожаловала, встречать надо…
Хрюкнул Ветренко. Издал горловой звук лейтенант Голубев — и смущенно закашлялся. Улыбнулись остальные, и вскоре сумрачные казематные стены огласил какой-то утробный зловещий смех…
Эпилог
Март, 1940 год.
— Придется подождать, товарищи военные, — сообщила военврач, выходя из палаты, — больной лишь неделю назад пришел в сознание, пока очень плох и почти не разговаривает. Сейчас медсестра сделает ему укол, и вы сможете войти.
— Благодарю, — сказал Никита.
Военврач с достоинством кивнула и медленно пошла по коридору.
— Что там у тебя? — сунул нос в сумку, висящую у командира на плече, Иванченко.
— Клюв убери, — огрызнулся Никита, — любопытной Варваре на базаре нос оторвали.
— Проходите, пожалуйста, — открыла дверь медсестра с темными волосами.
Они вошли осторожно, двигались, как по минному полю, стараясь не дышать. В палате остро пахло лекарствами и чем-то еще — не ассоциирующимся с приятными вещами. Здесь лежали двое — один был без сознания или спал, закутанный в одеяло. Глаза второго были открыты, по небритым губам скользила вялая улыбка.
— Вот, лежит и ничего не делает, — посетовал Иванченко. — Тьфу, бездельник!..
Карабаш заулыбался, сделал попытку что-то сказать, но не вышло, и он шумно выдохнул. Семена подобрали той самой ночью, когда финны отступили от укреплений под Малуярве. Мечников с потерянным видом блуждал по траншеям, заваленным трупами, и внезапно услышал стон. Кинулся — и под телами финских солдат обнаружил окровавленного товарища. Правая нога была всмятку — ее размозжило осколками. Он потерял много крови, и оставалось лишь недоумевать, почему еще жив. Санитары прибежали на призыв, доставили пострадавшего в санчасть, оттуда — в госпиталь под Ленинградом. Признаться честно, Никита не рассчитывал, что Карабаш выживет, однако это случилось. Ногу ампутировали по самое бедро. Организм сопротивлялся, черпал силы непонятно откуда — очевидно, из космоса. Две недели Семен метался в бреду, потом состояние стабилизировалось, он начал приходить в себя, узнавал окружающих, вспомнил, кто он такой и что с ним случилось.
— Еле откачали вашего друга, товарищ капитан… — За спиной снова возникла военврач, и Никита вздрогнул. — Лишь несколько дней назад стал в сознание приходить, шепчет что-то. Мы не представляли, что с такой потерей крови можно выжить. Но теперь все несчастья позади, выкарабкается. Правда, с питанием пока еще плохо, не ест ничего. Раньше из трубочки кормили, а теперь с ложечки — отказывается, выплевывает, приходится силой кашу впихивать…
— Получается, я напрасно это принес? — Никита посмотрел на сумку.
— А что там у вас? — Военврач тоже с любопытством вытянула шею.
— Яблоки.
— Вы шутите? Какие яблоки в его состоянии? — снисходительно улыбнулась она. — Медсестрам отдайте, а если хотите, можем в кашку ваши яблоки перетереть, пусть теперь их выплевывает…
Мечников подошел к кровати, склонился над товарищем. За спиной с адской смесью ехидства и сочувствия ухмылялся Иванченко.
— Все в порядке, Семен, — вкрадчиво проговорил Никита. — Ты выжил, теперь все будет нормально. Полежишь еще, подлечишься. Правда, с армией, по-видимому, придется завязать… — Он смущенно кашлянул и добавил: — И ладно, война все равно кончилась. Наши Выборг взяли, теперь на всех законных основаниях это наш город. Финны мира запросили — эти чертовы буржуины боятся, что мы их страну своей союзной республикой сделаем… Нас тогда человек десять осталось, всех в тыл вывезли, к наградам представили, и тебя тоже. А когда снова на войну запросились, она возьми, да и закончись. Так что все теперь, дружище. Мне отпуск дали на десять дней, Иванченко в часть поедет — шиш ему, а не отпуск… Что ты говоришь? — склонился он над больным. Тот что-то шептал, слова с трудом разбирались. Но Никита услышал, заулыбался: — Хорошо, приятель, я обязательно это сделаю…
— Вам пора, — подняв руку, предупредила врач. — Больному нужен отдых, нечего ему тут