– С ней все в порядке, – спешит заверить Антон. И принюхивается. Запах жженой резины, витающий в воздухе прямо сейчас, не может быть простым совпадением. – Идем под крышу. Это все наверняка из-за погоды.
Отта делает шаг к нему.
– Может, помочь?..
Антон оттаскивает Каллу, не давая Отте приблизиться к ней. Отте нельзя видеть ее в таком состоянии. Это все равно что открыть гребаную гигантскую банку, полную червей.
– Незачем. Сам справлюсь.
И он ускоряет шаг, не давая Отте времени возразить, опережает Вэйсаньна и почти тащит Каллу за собой. У нее заплетаются ноги, словно она выпила не один литр вина. Если бы она и впрямь ухитрилась тайком провезти его, это впечатляло бы, но, увы, дело, похоже, совсем не в этом.
– Принцесса, – еле слышно цедит Антон сквозь зубы, – что ты творишь?
– Я – ничего.
– Не ври мне.
Член Совета Муго убирает сотовый, чтобы приветствовать солдат, ждущих у серого строения. Антон к тому времени уже проходит в двустворчатые двери, и база в Эйги обретает очертания, похожая на какой-то дремучий мираж. То, что издалека выглядело как скопление зданий, при ближайшем рассмотрении оказалось не более чем иллюзией; тонкие башни он принял за полноценные сооружения. База раскручивается, узкая и змеевидная, оплетая узкие пространства нитями служб, словно бесконечный лабиринт, в точности как Сань-Эр.
– Ваше величество, – говорит солдат у дверей, – жилые помещения во втором крыле…
– Мне нужна минута, чтобы поговорить с советником. – Антон устремляется вперед, волоча за собой Каллу.
В вестибюле холодное и серое строение преображается. Грязная обувь Антона теперь ступает по красному ворсу ковров, обои отливают полночной синевой. Еще день, но темный вестибюль освещен свечами на подоконниках и фонарями на полке камина в центре. Из-за спешки Калла снова спотыкается и, едва устояв на ногах, приходит в себя. Должно быть, неловко выказывать слабость у всех на виду, потому что когда Калла подает голос, он полон ярости:
– Ваше величество, вы дергаете меня, как какой-то рычаг машины.
Ее рука снова трепещет. На этот раз сильнее. Антон спешит в коридор, где видит низкий потолок и ряд светильников на стене. С какой стати им понадобились разные источники освещения и что это за желтый…
Антон бросает взгляд в сторону. Свет исходит от Каллы. Явная, резкая желтизна ее глаз, едва заметно меняющая оттенок коридора.
– Великие небеса, принцесса…
Антон вталкивает ее в первую попавшуюся комнату. Это чей-то кабинет без признаков жизни. Закрытые жалюзи опять-таки создают иллюзию ночи вместе с маленькой настольной лампой. Антон изо всех сил налегает на дверь, чтобы закрыть ее за ними, а она, заскользив сама собой, захлопывается, щелкнув магнитным механизмом. Шатаясь, Калла отходит в сторону сразу же, едва он отпускает ее руку, и предпочитает его помощи такую опору, как стол.
– Какого хрена ты вытворяла?
– Какого хрена – я? – отзывается Калла. – А почему бы тебе не спросить свою малютку любовницу, не отравила ли она меня?
Антон хмурится. В чем бы ни заключалась причина, ее состояние явно повлияло на чувство равновесия. Обе ноги Каллы твердо стоят на полу, но рукой она взмахивает, ищет, за что схватиться, чтобы не упасть.
– Отта способна на многое, – говорит он, – но прибегать к ядам она бы не стала.
– Ага, как же.
С внезапным, едва подавленным возгласом Калла размахивается и с силой вдавливает ладонь в свою грудину. Уже дернувшись вперед, к ней на помощь, Антон напоминает себе: надо собраться. Бросив взгляд на стену, он срывает с нее какую-то бронзовую табличку.
– Взгляни на себя.
Он подносит табличку к Калле. Та вздрагивает, как только успевает взглянуть на нее. Вместо того чтобы сообразить, откуда в комнате желтый отсвет, она отталкивает табличку, и та со звоном падает на пол.
– Не надо.
– Это не дружеская просьба, – выпаливает Антон. – Это приказ. Объясни, что ты сделала.
Калла сильнее прижимает ладонь к груди. Не просто хватается за грудь – растопыривает пальцы, согнув кончики, как когти, словно кожа причиняет ей неудобства и она желает содрать ее, чтобы добраться до того, что находится под ней. Запах гари усиливается. В комнате возникает вибрация, и когда Антон склоняет голову набок, его ухо улавливает ее не как звук, а скорее как ощущение: движение, от которого содрогаются стены, ковер, потолочные планки, пока оно не начинает отзываться зудом у него во рту. Оно въедается в кости. Он готов начать выдергивать у себя зубы один за другим, лишь бы эта дрожь прекратилась.
Довольно. Антон бросается вперед. Прежде чем Калла успевает отразить его атаку, он подцепляет ступней ее щиколотку и сбивает ее с ног. Она вскрикивает, он наваливается, прижимая ее к столу.
– Эй!
– Да не нападаю я, чтоб…
Он вцепляется ей в шею и вдруг чрезмерно остро ощущает все точки их соприкосновения, ее кожа горит под каждым кончиком его пальца, жар скапливается между его ладонью и ее горлом. Калла обжигает ему нервные окончания, словно он и в самом деле поднес ладонь к открытому пламени. Призыв прижаться к ней сильнее вводит в транс, гипнотизирует. Калла вскидывается в попытке освободиться, сбросить его руку. Но ее поза неустойчива, и ей удается лишь ткнуться носом ему в щеку. Дрожь пробегает по его спине, распространяясь на все тело.
Заметив, что именно она пыталась спрятать, Антон порывисто отводит в сторону воротник ее рубашки и видит мазок крови на коже. Она брыкается и отталкивает его, но он уже нашел то, что искал.
– Что ты натворила? – требует ответа Антон. – Зачем ввязалась в эксперименты «полумесяцев»?
– Никакие это не эксперименты, – тяжело дыша, выговаривает Калла. – Просто ци.
– Тогда останови ее.
– Я же ничего не делаю.
Он грубо хватает ее за лицо другой рукой, заставляя замереть в положении лежа на спине.
– Калла.
Она вскрикивает, ее грудь поднимается и опадает. Это не беспомощный скулеж. Это клич изголодавшейся сирены, и ему ничего не хочется так сильно, как вонзить зубы. Прижаться ртом к податливому треугольнику мягкой кожи между ее ключицами. Есть столько способов убить ее немедленно, обратить эту ловушку против нее. На столе с десяток предметов, которые подойдут в качестве оружия, начиная с чернильной ручки, если всадить ее под ребра, вонзить в мышцы и кости, раздирая все важные органы, пока она истекает кровью и раскаянием у него на глазах.
Ее взгляд лихорадочно мечется по сторонам.
Калла чувствует кожей лица каждую бороздку у него на ладони. Антон носит кольца. Холодный нефрит. Она смутно отмечает окружающую ее реальность: синие обои на стенах, застоялый воздух, какой-то тревожный визг, разносящийся по зданию. Потом Антон снова произносит ее имя, и она слышит кое-что еще. Он трясет ее за плечи с возмущенным «Калла, ну же», и у нее возникает спазм в ушах, перед глазами темнеет.
Синоа, ну же.
Калла вскидывается, заморгав.
– Что ты сказал?
– Сказал, что ты не выпускаешь ее, – отвечает Антон, и она понимает: то, что она слышала, произнес не он. По крайней мере, последние слова. – Я про ци.
– Ци и положено находиться внутри.
– Нет, если ты так реагируешь! Выпусти ее.
В этой же комнате шепчет еще один голос. Шепчет в постоянном ритме, вплетая его в слова Антона, так что Калла не может уловить смысл, только чувствует, что шепот все ближе и ближе к ее уху. Она вытягивает шею, всматривается затуманенными глазами, и, когда Антон с силой сжимает пальцы, она уже не в силах совладать с собой, рука взметается сама, чтобы оттолкнуть его.
На ее запястье яростно колотится пульс. Рука ударяется о грудь Антона, как деревянная кувалда, отталкивает его с такой силой, что он пролетает по ковру до дальней стены, на которую натыкается спиной.
Калла переводит дыхание. Выругавшись, Антон нерешительно делает шаг, морщится и хватается за плечо. Сильно пострадавшим он не выглядит.
Комната перестает вибрировать. Калла протирает глаза и замечает, что в них больше нет жжения. Нет сияния. Эти ощущения накапливались на всем протяжении поездки, и она просто представить себе не могла, что результат будет таким.
Впервые за пятнадцать лет она уже была почти готова совершить перескок.
– Ты что-то сделала, – констатирует Антон. Спрашивать он больше не удосуживается. – Чтобы вызвать все это.
Калла невольно подносит руку к своему воротнику, проводит пальцем по подкладке. Пытаясь разобраться, в чем дело – должно быть, отрешенно понимает она, его внимание привлекло то, что она трогала печать, – Антон растянул ткань. В углу тикают часы. На языке толстым слоем лежит послевкусие сильного стресса, но к нему примешивается и вкус возмездия, и ей хочется склониться над Антоном, предложить попробовать его, чтобы он понял, чего она добилась. Он был довольно близок к этому. Мог бы и согласиться, если бы она попросила.
– Может быть.
– Калла, сейчас не до шуток.
– А я и не шучу. – Она сгибает кисть. По руке снова проходит волна дрожи, но управлять ею можно. Она как будто вдруг обрела возможность двигать мышцами, о существовании которых у себя раньше не знала. – Может, я и вправду что-то сделала. А может, так пожелали боги.
На щеке Антона вздрагивает мускул.
– Если теперь ты пытаешься изобразить набожность…
– Ничего подобного. – Калла отталкивается от стола. – Хочешь получить ответы – расспроси Отту. Во всяком случае, с нее все началось. – Пройдя впритирку мимо него, она откидывает засов на двери кабинета. Из коридора в щель проникает шум.
Антон усмехается:
– Да чем тебе не угодила Отта?
Отвечать незачем. Он должен понимать сам. Мало того, ему следовало допросить Отту в тот же момент, как она пришла в себя, потому что все их нынешние сложности начались с Отты Авиа, и Калла намерена докопаться до самой сути.
Если не ради королевства, тогда ради Антона. Чтобы он увидел то, что видит Калла.