— И что же это за вещь? — Ксения шлепнулась на тахтушку. — И вообще я многого не понимаю. Откуда ты все так хорошо знаешь: что здесь хранится, что здесь было и чего не было? Я не подозревала, что ты так часто сюда шляешься. За каким фигом?
— Бываю… Корешу с тестем. А что, запрещено? Жены меняются, а он у меня один неизменный. Итак, перед нами стоит вопрос о честности и признании… Во всех американских учебниках описывается пресловутая история о том, как маленький Джордж Вашингтон игрушечным топориком срубил не то липку, не то вишенку в саду отца. В общем, деревце. И сам потом папе признался. После чего отец, вместо того чтобы наказать сына, расплакался и обнял его. По другой версии — топорик все-таки отобрал, но сказал: «Ты молодец, что признался!» На этом люди с недоразвитыми мозгами строят самый показательный пример для воспитания детей. Хотя некоторые говорят, что история эта — чистая выдумка, приписанная Вашингтону после его смерти. Но вообще американцы действительно хорошо следуют примеру именно этой истории. Разбомбил — но зато правду сказал! У них так психология работает.
— Эта история из заокеанских книг недвусмысленно напоминает историйки из учебников, на которых воспитывали детей советских, — сказала Ксения. — Например, помню, как нам пафосно в школе зачитывали рассказ про Володю Ульянова. Как маленький Володя задумал сломать на спор или по другой причине игрушку — упряжку с лошадью, но, не желая прогневать отца, спрятался в чулан вместе с этой лошадью и только там, в одиночку, вдалеке от глаз семьи, разломал злосчастную игрушку. «Он также бегал в валенках по горке ледяной!..» Отец обожал эти стихи.
Валентин улыбнулся розово-морозно и ткнул пальцем в угол:
— Видишь палку, звезда моя? Беру против привидений. Замахнешься — привидения машинально реагируют, как живые, забыв, что их уже давно нет, и убегают обратно в мусоропровод. Не таращь на меня глаза! Мне недавно рассказывала одна дама в театре, наша вахтерша, женщина верующая. Она по болезни не сумела прийти в церковь на Пасху, смотрела крестный ход вокруг храма Христа Спасителя по телевизору. Говорит, мэр подошел во время крестного хода к патриарху Алексию и стал разговаривать. Святотатство, кощунство… А патриарху не ответить неловко, человека обидеть. Так и шли… Свеча у мэра погасла, не донес благодатный огонь до храма. Для чего тогда было и идти? Я знаю, что ты сейчас скажешь: осуждение — грех. «Не судите, да не судимы будете». Но Господь отлично знает, что человеческая природа больна.
Он прокашлялся. Поправил шейный платок, который носил вместо галстука. Представление начиналось. Оленев входил в роль. Собирался разыгрывать веселый спектакль-моралите. Изображать двух персонажей, двух ведущих, чередующихся между собой.
Вчера выпил немало, безразлично подумала Ксения.
— Детство маленького Джорджа Вашингтона, — нарочито пафосно, словно обращаясь к юношеской аудитории, заговорил Валентин сладеньким тенором, щедро и широко жестикулируя и помахивая указательным пальцем, — прошло в саду апартаментов его отца, где ма-а-аленький Джорджи любил играть при лу-учиках солнышка утреннего. И подарил ему отец ма-аленький игрушечный топорик, а сам отправился проворачивать свои деловые встречи в резиденции. — Это уже совсем другим голосом, баском. — Ма-аленький Джорджи давно полюбил огромный зеленый сад, раскинувшийся во владениях папеньки, — вновь высоко взял Валентин, склонив улыбающееся лицо и восторженно взмахнув руками. — И часто заходил в дальний его уголок, где росла та самая вишенка, до которой ма-аленький Джорджи хотел дотянуться, чтобы сорвать спелые вишни, да все не мог. — И тогда… — поднял он палец и острый подбородок вверх. Снова сладенький тенор: — Принес он свой топорик и стал ее подрубать. И рубил он дерево, пока папы не было дома. Упала вишенка, и испугался Джорджи, и побежал с топориком прочь, оставив срубленную вишенку лежать на земле… И сидел весь день дома ма-алень-кий Вашингтон, будущий президент Соединенных Штатов! — продолжил Оленев, куражась. — И думал о срубленной вишенке. Знал, что может отец увидеть ее и будет долго размышлять, кто же это бродит по их саду-у родному-у-у и рубит там деревца? Но так и не поймет. И тогда, — тонко выкрикнул он, кривляясь, — когда вернулся папенька, подошел к нему наозорничавший сын и сказал: «Папа! Это я срубил ту вишенку в нашем огромном семейном саду возле Белого дома! Это я сделал вот этим самым топориком, который ты мне подарил!» Так признался ма-аленький Вашингтон! — милым тенорочком с готовностью закончил Валентин. — Сам! — истово произнес он. — Никто не просил его об этом! Ему стало стыдно за содеянное, и он пошел к отцу и признался! И тогда папа ответил ма-аленько-му Вашингтону: «Ты поступил нехорошо. За это я, как отец, вынужден наказать тебя. Поэтому топорик я у тебя отбираю! Но раз ты сам во всем содеянном признался, я должен сказать тебе: «Ты просто молодец!» — артистично пробасил Оленев. — Поэтому я и хвалю тебя за это и еще раз говорю: «Ты молодец!» Так Джордж Вашингтон свершил в детстве плохой поступок, — Валентин напыщенно ораторски раскинул в стороны руки, — но сам покаялся! Вот достойный пример вам всем! — откланялся он и шаркнул ногой. И чуть перекосил уголок постного рта.
Ксения поморщилась:
— Хватит тебе паясничать! Переигрываешь! А морализирование — творчество бездарных людей.
Валентин жестко сузил глаза:
— Хорошо… Пусть я бездарен. Одна ты у нас огроменный талант, звезда моя! Ты как думаешь, на какие денежки воздвигнут сей дивный домик? Ты давала на его строительство? Я тоже нет. А какая пенсия у твоего отца? И какая была зарплата? На эти бабки не настроишься.
Пенсия… Дом… Деньги…
Ксения растерянно уставилась на Валентина. Ей никогда не приходило в голову задаваться подобными вопросами.
— Не в курсе? Мне всегда было жаль бедности твоей мысли. Очень рекомендую Талмуд мужьям, у которых жены любят спорить. По этому поводу Талмуд говорит, что ум женщины слаб. И смотрит на женщину почти так же, как на гоя. В Талмуде есть даже специальная молитва с благодарностью Иегове, что Он не сделал молящегося женщиной. По законам Талмуда муж может развестись с женой, если она пересолила или пережарила ему ужин. Это понравится и некоторым мужьям из гоев. А Варвара, между прочим, насчет отцовских махинаций осведомлена неплохо. Помнишь, звезда моя, иконы в вашей квартире?
Иконы? Ксения машинально кивнула.
— Отец их давно увез…
— А куда и зачем, ты не задумывалась? Куда уж тебе… Все роли свои играла… А у твоего отца и моего неизменного тестя была своя роль. Да, Ксюха, ты уже догадалась: он вывозил иконы на дачу, тогда в тот ваш плохонький домик, прятал на чердаке, но ненадолго — боялся, и боялся правильно. Быстренько их перепродавал. Через своих людишек. Канал у него был налаженный… Еще в пятьдесят затертом году появился. — Валентин помолчал, снова посмотрел в окно. — Мы все — продолжение предыдущих родов, и наследуем их добро и зло, и передаем следующему поколению то, чего достигли предыдущие, и то, чего они не сумели достичь. Целый ряд поколений готовит будущее и веру, которая может проснуться в одном человеке… Как говорил Шопенгауэр, «не обращать внимания на то, кто чей сын, — смешно и служит признаком ограниченного ума».
— И где же он их нашел? — прошептала совершенно раздавленная Ксения.
— Ну, это не проблема. Любой подонок всегда отыщет другого подонка, который ведет себя еще отвратительнее, и тем самым утешится и даже будет гордиться, какой, мол, я положительный: ведь вон — человек хуже меня!.. Помнишь в «Кинг-Конге», когда группа добровольцев шла в логово чудища, им надо было перейти по бревну глубокий овраг. Главный герой шагал впереди, а замыкал шеренгу некий ражий негр. И когда все уже шагали по бревну, прятавшийся в засаде за скалой Кинг-Конг протянул лапу и начал бревно вертеть и шатать. Главный герой бросился вперед и успел перескочить на ту сторону. Хотя бы по закону жанра. Негр метнулся назад и тоже успел. А остальные, кто были между ними, все попадали в овраг, и, понятное дело, им каюк. Зато впередиидущий один — смельчак! — отправился в логово Конга, а оставшийся по другую сторону негр помчался назад — доложить о случившемся. Какова мораль из сего трагического эпизода? А такая — чтобы остаться целым, надо или идти впереди всех, в авангарде, или позади всех, в арьергарде. Тем, кто между этими позициями, как раз достается больше всего. Думаю, эту метафору можно и к жизни применить, абстрагируясь от конкретной ситуации идущей шеренги. Во многих смыслах.
— Ты хочешь сказать, что этот дом, — Ксения обвела глазами стены, — выстроен на деньги от проданных икон? Отец хочет быть самым богатым на кладбище… Лидер, так сказать… Но ты слишком хорошо осведомлен об отцовских делах…
Валентин скосил угол постного рта.
— И не один я.
— Альберт тоже?
— А как же иначе? Он необходим отцу и умеет держать язык за зубами. Но здесь была одна икона Богородицы… Привезенная тестем еще с фронта. И вот она исчезла…
Ксения резко встала. Да, Господь отлично это знал: человеческая природа больна.
— Ну, хватит! Это как ремонт: если нельзя закончить, то надо прекратить. В ваших играх я не участвую! И на даче не живу. Недаром я ее всегда терпеть не могла.
Она давно поняла, что Оленев, как многие актеры, тяжелый истерик, никогда не лгал сознательно. Он верил в правдивость самых чудовищных своих показаний. Болезненная подвижность его ума и необыкновенная легкость воображения приводили его к удивительным метаморфозам, и он не сомневался даже в самых неправдоподобных своих выдумках. Но сейчас ей казалось, что он никак не найдет в рукаве припрятанных козырей. Ищет, но не может найти.
Валентин стремительно загородил ей дорогу к двери. Приблизился вплотную. Выразительно запахло воспоминанием о бурно проведенном вчерашнем вечере.
Ксения брезгливо поморщилась.
— Плохие люди, если они даже ненавидят друг друга, всегда держатся вместе — и в этом их сила. А хорошие всегда вразброд — и в этом их слабость, звезда моя. И почти каждый из нас, если ему поверить на слово, придерживается совершенно не тех убеждений, какими руководствуется в жизни. Только ты жестоко заблуждаешься, Ксюха: ты тоже к нам причастна…