Бобёр выглядел ещё большим идиотом, чем обычно, потому что его лицо полностью покрывала чёрная маскировочная краска. Шапочка наподобие той, что носил Кирк Дуглас в роли английского солдата из коммандос, выполняющего важное задание в немецком тылу, была глубоко надвинута на безумно сверкающие глаза.
Теперь он стоял, громко крича:
«Следующая группа! Опустить штыки! Коли-и-и!»
Эрик и Пьер расположились в самом конце шеренги. Каска налезала на очки Пьера, и, кроме того, они запотели от дождя.
«Не нравится мне это представление, оно слишком глупое», — сказал Пьер.
«И мне тоже, — поддержал его Эрик. — Как думаешь, обязательно надо орать таким образом? И разве можно убить русского криком?»
«Нет, но Бобёр считает, что так круче. Хотя русские, увидев нас, возможно, умерли бы от смеха».
Но все остальные атаковали чучела с самым серьёзным видом. Надеясь на сдержанную похвалу Бобра.
«Хорошо! — вопил он. — Только побольше страсти!»
Дождь усилился. Очередник, стоявший перед Эриком, опустил голову и, кинувшись вперёд со штыком наперевес, издал истошный крик.
«А-ах!» — проорал он, промахиваясь по фигуре, и вонзил штык в деревянную конструкцию, так что модель опрокинулась.
«А-ах!» — возопил он снова, поднимая оружие словно лом и втыкая его в низвергнутый мешок.
«Да, хорошо. Это можно назвать страстью, — прокомментировал Бобёр с сомнением, и парень удалился, что-то довольно бормоча себе под нос. — Следующий!»
Эрик ухватил винтовку за приклад и цевьё и зафиксировал взглядом висящий мешок с сеном, до которого требовалось преодолеть всего-то пять метров по гравиевой площадке. Глупость какая, мелькнуло у него в голове, Пьер совершенно прав. Если бы перед ним был настоящий русский, и всё происходило бы всерьёз и в действительности, то, пожалуй, следовало кричать. Но это чтобы преодолеть собственный страх, а вовсе не для того, чтобы «враг обделался», как считал Бобёр. Кстати, интересно бы заставить Бобра наложить в штаны. А сейчас ему предстояло броситься вперёд как идиоту и колоть мешок, и орать как сумасшедшему… Неужели все очередники перед ним делали это без толики сомнения? И видели там впереди нечто иное, нежели промокший от дождя, изувеченный мешок с сеном?
«Здесь не место для сомнений, сучий потрох! — взревел Бобёр. — Коли-и!»
Это стало последней каплей.
Неожиданно Эрик засмеялся. Никто ничего не понял, а он стоял и смеялся всё громче.
«Коли!» — настаивал Бобёр с нотками неуверенности в голосе.
«Да, да, я сейчас», — ответил Эрик и потрусил в сторону мешка.
Он остановился в каком-нибудь метре от цели. И выкрикнув «Ба-бах!», движением снизу вверх разворотил чучело, так что его содержимое взмыло в воздух.
«И повернуть штык!»
«А зачем, учитель? Посмотрите на этот мешок, мертвее не бывает».
«Последним в шеренгу!» — скомандовал Бобёр, и Эрик пошёл и встал в конец своего ряда. Там впереди стоял Пьер. И колебался.
«Коли!» — крикнул Бобёр.
«Выполняй приказ командира!» — крикнул один из членов совета откуда-то сзади.
Но Пьер не сдвинулся с места, даже не приготовил винтовку к атаке. Эрик видел его только сзади, но уже понимал, что друг просто-напросто хочет отказаться.
«Давай кончай с этим, чтобы мы смогли пойти домой когда-нибудь», — едва ли не взмолился Бобёр, меняя тактику.
«Нет, — сказал Пьер очень чётко. — Это ниже моего достоинства. Я отказываюсь продолжать».
Глаза вылезли из орбит на размалёванном чёрной краской лице Бобра. Он широко открыл рот, так что два его передних зуба стали ещё заметнее. В конце концов он пришёл в себя и заявил, что в армии надо подчиняться приказу, так что следует идти в атаку.
«Нет, я ведь уже сказал, — ответил Пьер. — И сейчас ухожу отсюда».
Потом он поднял винтовку на плечо и спокойно отправился восвояси. Все остальные стояли молча и смотрели на его удаляющуюся спину.
«Немедленно вернись, это приказ!» — крикнул Бобёр, но Пьер даже не повернулся.
Они долго лежали после отбоя и пытались понять, чего, собственно, добились. Сейчас Пьер не мог больше участвовать в сборах отряда самообороны, а без него Эрик не находил в этом ничего привлекательного. Поскольку арест выглядел гораздо лучшим способом использовать время. Но почему он сорвался именно на этом упражнении? Конечно, оно было довольно противным: вгонять штык и при этом орать безоглядно. Случись, например, война — естественно встать на защиту своей страны. Но здесь-то… С этим безумным, разукрашенным тушью Бобром в центре маленького футбольного поля. Весь его вид и повадки создавали впечатление какой-то идиотской репетиции. Но главное — эта очередь из людей, твоих соучеников. Которые не усматривали в действе ничего комичного, странного или нелепого. Издавая крик, они бросались вперёд и били штыком. Именно это прежде всего вызывало тошноту. Неужели к таким упражнениям можно склонить в какой-то иной школе помимо Щернсберга? Кстати, члены Совета всегда орали громче других. Но так ли это, а может, померещилось? Нет, и Эрик, и Пьер не сомневались в правильности своих наблюдений.
«Поэтому, когда я стоял там, на дожде, в запотевших очках, и колебался, — рассказывал Пьер, — и смотрел на Бобра и чёртов мешок с сеном, мне пришло в голову, что для членов Совета впереди были не чучела, а мы с тобою. Да, значит, поэтому они так и старались».
«Ах, не сходи с ума. Им нравится щеголять силой и само ощущение оружия в руках. Кстати, нельзя отрицать, в этом что-то есть. Но будь перед ними настоящий человек, их крутизну бы как ветром сдуло».
«Да, я тоже так подумал. Хотя потом всё это имело отношение и к их вульгарности тоже».
«К чему?»
«Ну… что касается орать о вагине и всё такое».
«Да, странно, что учитель математики вроде Бобра может стать таким».
«Послушай… Нет, ладно, забудь».
«Ну говори».
«Ах, мне интересно только… ты спал с кем-то когда-нибудь».
Эрик успел подавить желание ответить, как обычно, на подобные вопросы. Но Пьер был его лучшим другом, и тогда не годилось врать как обычно.
«Нет, — сказал он. — В любом случае, никогда по-настоящему. Аты?»
«Да, один раз, хотя я здорово влюбился тогда. Но потом мне пришлось уехать сюда. И… да, мне кажется, я просто думал о ней всё время, когда Бобёр продолжал в таком духе. И тогда создавалось ощущение… ах, я не могу правильно объяснить. — Он замолчал в темноте, но потом продолжил: — Ты ведь примерно понимаешь, что я имею в виду».
«Да, — сказал Эрик. — Эту вульгарность и мне было трудно вынести. Но сейчас мы все равно уволены со службы».
Эрик плавал, конечно, каждый вечер. Но явно остановился в своём развитии. В его возрасте считалось нормальным улучшать своё время, по меньшей мере, на десятую долю секунды каждый месяц. Но он почти топтался на месте, после того как начал учиться в Щернсберге. Трудно оказаться без наставника, который ходит по краю бассейна и комментирует работу рук, фазы головы и плечевого пояса, угол вхождения в воду и точность поворота. Однажды он позвонил в Каппис своему старому тренеру Лоппану и попросил совета. Лоппан сразу же предложил встретиться в какой-нибудь выходной день, конечно, если бы Эрик смог приехать в Стокгольм.
Да, об Олимпиаде в Риме, наверное, больше не стоило мечтать, но, если тренироваться на приемлемом уровне, удалось бы достаточно быстро скорректировать и улучшить технику даже через полтора года. И главное: Лоппан только что приехал из США и узнал там кое-что новое.
Во-первых, американцы начали делать упор на силовую тренировку. Раньше всегда считалось, что это мешает пловцу. Он увеличивает свой вес, становится более скованным и неуклюжим от мускулатуры, которая строилась иным путём, чем естественные движения в воде. Но старая теория оказалась совершенно ошибочной. Создана целая программа силовой нагрузки пловцов, и Лоппан пообещал переслать кое-какие зарисовки.
Во-вторых, Эрик мог бы время от времени плавать с резиновым шлангом. Этот новый фокус тоже появился из США. Вместе связывалось несколько велосипедных камер так, что получалась резиновая верёвка длиной в четыре-пять метров. Один ее конец привязывался к щиколоткам, а другой к стартовой тумбе. И затем требовалось плыть, пока шланг не вытянется на всю длину, работая только руками, и оставаться в таком положении десять секунд каждый раз. Пятнадцать подобных упражнений за тренировку могли хорошо помочь.
И не следовало впадать в панику от того, что сначала тренинг принесёт скованность и усталость в бассейне, а в результате ухудшение времени. Это нормально. Примерно через два месяца ему предстояло заметить разницу, и тогда, пожалуй, им стоило созвониться снова. Американцы, кстати, просто с ума сходили по этой новой методике и упражнялись как одержимые.
Получилось примерно как сказал Лоппан. Первые три-четыре недели результаты падали. Но потом всё медленно, но верно изменилось. Странно, раньше-то утверждалось, что пловец должен держаться подальше от штанги.
После силовой тренировки вода в бассейне как бы смягчалась, не оказывала сопротивления. Будто ты просто скользишь вперёд по инерции, по крайней мере, весь первый километр. Это было чистое наслажденье гонять туда и обратно по дистанции двадцать пять метров сорок раз. Потом, когда усталость охватывала мышцы, ему казалось порой, что в потоке пузырьков выдыхаемого воздуха, которые кружились у щек и поднимались от ушей, он слышит приходящую откуда-то издалека фортепианную музыку, вероятно Шопена. Он несся по своей дорожке, отмечая при вдохе край бассейна и кого-то то ли проходящего мимо, то ли наблюдающего за ним тайком (он знал, что на него часто поглядывают, считая, что при столь интенсивной тренировке он ничего не видит вокруг себя). Итак, три гребка, вдох налево, вдох направо (это также было новостью, предлагалось дышать попеременно), и снова музыка, и торопливый взгляд на секундную стрелку больших часов, чтобы проверить, не потеряна ли скорость, потом быстрый переворот вверх ногами, рывок и три гребка до