Оттащил Георгий Деда на пригорочек, достал нож складной, благо он не в котомке утерянной был, а при себе носился, как и фальшивый вид на вольное житие, то бишь пашпорт, и стал старому бродяге могилу рыть. Долго рыл: много ли ножичком-то возьмешь. Вырыл, однако. Застелил яму лапником еловым, положил Деда и лапником же его и прикрыл. Закапывал руками – так быстрее. Конечно, могилка не ахти получилась: учуют росомаха или медведь – раскопают лапами запросто. Но все же лучше, нежели голому в распадке лежать. Не по-христиански как-то…
Соорудил крест из веток обломанных, оторвал от рубахи лоскут, связал перекладины. Воткнул его у изголовья, сотворил троекратно крестное знамение и пошел на варнацкую тропу. Путь его без Деда лежал на Баргузин – и не город, и не село, а что-то среднее. Таков у них уговор был, ежели разделиться придется или коль что случится. Дед сказывал, знакомец у него в Баргузине проживает на самой околице, Севастьяном кличут. У знакомца того, дескать, при случае можно отсидеться, подкормиться и одежонкой разжиться, если что. Вот это «если что» и наступило…
Триста с лишком верст до Баргузина можно и в десять дней дойти. Это если хорошо питаться и ночлег ладный иметь. А есть нечего, все в котомках осталось, что бурятской добычею сделалось. Если бы не Дедова наука, месяц до Баргузина шел бы, и еще неизвестно, добрался бы. А так, в две недели и один день непростой путь был проделан. Лето – пора для побега благодатная: тут тебе и монгольская жимолость с длинной черной ягодой, по низинам и болотцам произрастающая, и боярка-ягода, и брусника, и морошка, и клюква, и костяника, и княженика, и сладкая малина, и голубика. Но ягода голод лишь утоляет, а сытости и силы нужной не дает. Да и много ее нельзя, особенно голубики да моховки: понос может пробить, что в дороге дальней совсем лишнее, и сил опять же много отбирает. Другое дело, как научал Дед, это мучнистый корень сараны: и вкусно, и сытно. Иногда Георгий специально сходил с варнацкой тропы к горам поближе, ибо сарана-лилия горы любит и пурпурным цветом путника к себе издалека манит. Различать траву эту Дед же и научил: сказывал, что отличить ее можно и по цвету померанце-красному, и по венчику с шестью листочками, выгнутыми, как поля китайской шляпы. А еще из кореньев сладких съедобен и сытен козий зверобой, что растет там, где полная сушь, да чесночный мангирь-корень, который всегда от цинги спасет.
Так и шел Георгий, кореньями да ягодой пробавляясь, да еще груздями сухими, что в срединной России сыроежками зовутся. Даже и сыт порою бывал.
На третий день Дедовой кончины вышел Георгий на пригорок хребтовый, глядь, а из березняка, что расположился в одной из падей, дымок виднеется. Дело к вечеру, видно, кто-то на ночлег становится. Уж не те ли, кто Деда порешил? А может, свой брат, варнак?
Пригнулся Георгий, спустился с пригорка, добежал до березняка, залег. Через редкие деревья все видно: это бурят в котелке жратву себе варит. Один. Без коня, но при винтовке. И котомочка Дедова при нем…
Решение созрело сразу. Еще в крытке его учили не прощать обид. А тем более – смерти товарища. Дед же не просто был товарищем по несчастью. И не просто другом…
Георгий подполз ближе. Замер. Задергалась жилка на виске, громко, на весь перелесок, застучало сердце. Но следовало перетерпеть, выждать подходящего момента для расплаты. От суеты да торопливости одни лишь беды случаются – так поучал покойный Дед.
«Ничего, Дед, мы подождем, верно? А вот когда он нажрется, выпьет и спать уляжется, тут-то мы с тобой его и возьмем», – услышал Георгий свой собственный шепот.
В лесу темнеет быстро: полчаса назад еще лучи солнечные кроны деревьев подсвечивали, а теперь, глядь, – темень почти беспросветная. И костерок бурята, как путеводная звезда, маячит. Бурят же тем временем поел, свернулся, винтарь рядом пристроил и голову на Дедову котомку положил, паскуда. Ничего, часик-другой, и ты свое получишь…
Все же кипела кровь, раза два Георгий намеревался уже, было, приняться за дело, да будто кто-то внутри препоны ему ставил: рано-де, погоди, пусть плоскомордый крепче заснет. Не иначе, душа Дедова рядом была, осторожным быть велела.
Распластался во сне бурят, стало быть, спит уже крепко.
Пополз дальше Георгий, стараясь не ломать сухие сучки и даже травою не шуршать. Ужиком неслышным подполз к буряту, а когда оставалось до него не более двух саженей, кинулся на него, винтовку подальше откинул и оседлал.
Подергался бурят под Георгием, да против сильного и злого – куда ему. Связал ему руки Жора, поднял, подвел к дереву, привязал крепко к стволу. Бурят заныл: возьми, мол, что хочешь: хлеб, винтовку, крупу…
– Я, почитай, уже и так все это у тебя забрал, – хмуро ответил Георгий, стараясь поймать взгляд бурята.
– У меня еще деньги есть. Дома, – заискивающе произнес бурят.
– А семья есть?
– Есть, – загорелись надеждой маленькие глазки бурята.
– Вот твоей семье деньги эти и пригодятся, – сухо произнес Жора. – Когда кормильца не станет.
Он подложил в костер сучьев, сварил кашу, покушал досыта с хлебцем. Затем взял винтовку, передернул затвор, отошел шагов на пять от бурята, на плоском лице которого плясали отблески костра…
– Это тебе за то, что ты товарища моего хорошего убил, – процедил сквозь зубы Георгий и прицелился. Хотел, правда, больше сказать: про каторгу, их с Дедом разговоры, планы, мечты. Но – передумал. Лишнее это. И не нужно ни ему, ни буряту…
– Отпусти, богом твоим тебя прошу, – взмолился бурят. – Зарок тебе даю, что за беглыми больше охотиться не буду и всем своим сродственникам и детям о том накажу. Пощади, мил-человек, клянусь, никогда более винтовку в руку не возьму…
– Это точно, не возьмешь, – прошептал Георгий. – А клятвам твоим я не верю.
Выстрел прозвучал сухо, будто ветка сохлая хрустнула. Пуля ударила буряту в лоб, он обмяк и повис на веревках…
Дедову котомку Георгий взял с собой. Теперь у него были хлеб, соль и спички. И винтовку тоже взял. Она ему пригодилась, когда до Баргузина оставалось верст сорок. Однажды, поздним вечером, на огонь, разведенный в ложбинке, оставшейся от высохшего ручья, вышел медведь и пошел прямо на Георгия. Винтовка хоть и заряжена была, да поодаль лежала. К тому же, растерялся Жора, уж больно нагл был медведь: прямо с ходу попер на него и все норовил зацепить его лапой. Георгий от него. Так они стали бегать вокруг угольев, покуда медведю не наскучила такая забава. Посмотрел он на человека, как на несостоявшуюся добычу, и в чащу утопал.
Не спал Георгий в эту ночь, все медведя высматривал. Поутру наскоро перекусил и потопал далее. Леса под Баргузином чащобные, варнацкая тропа едва заметна, идти трудно. Верст пятнадцать всего-то прошел в тот день Георгий. Ведь еще и ночь не спал. Едва темнеть начало – решил на ночлег встать. Разложил костер, и тут из чащобы снова медведь выходит. Тот или не тот, не ясно, но идет на двух задних лапах, а в передних березку несет, с корнем вырванную. И как хватит ее комлем по костру – только головешки в разные стороны полетели. На сей раз Георгий винтовку подле себя на коленях держал. Вскинул ее, прицелился. Медведь будто бы неладное почуял: замер, глазами своими Георгия буравит. Потом вскинулся, метнулся в чащу, да так проворно, что Георгий и выстрелить не успел, поскольку не в кого уже было.
На следующий день вышел он к Баргузину. Дождался, когда стемнеет так, что хоть глаз выколи, припрятал винтовку в кустах возле кривой осины, вышел на большак и потопал к дому на околице, что стоял особняком. Вошел в калитку, стукнул в оконце, за которым едва теплился свет.
– Кто таков? – послышалось из растворившегося окна.
– Человек прохожий, – ответил Георгий.
– И чево тебе надоть?
– Севастьяна я ищу. Не ты ли и есть Севастьян?
– Ну, я, и что с того?
– Я тебе привет варнацкий принес от Деда, – чуть помедлив, произнес Георгий.
– А где он сам? – уже другим тоном спросил Севастьян.
– Нет его больше.
Несколько мгновений оба молчали.
– Ладно, заходь. – Севастьян закрыл окно, и Георгий, войдя в сени, прошел в дом.
– С дороги? – понимающе посмотрел на него Севастьян.
– Да, – просто ответил Георгий и присел на лавку.
– Щас пожрать тебе сгоношу. – Уйдя на кухню, Севастьян стал бренчать посудой.
– Один живешь? – спросил Георгий, чтоб просто что-то сказать. Усталость за все предыдущие дни тяжким грузом навалилась на него, хотелось просто лечь и уснуть. И главное – отвязаться от мысли, которая точила его с самого момента, как он вошел в дом Севастьяна. Мысль эта была проста и покуда неразрешима: «Что дальше»?
– Один, – донеслось с кухни. – Что дальше-то думаешь делать?
– Не знаю, – выдавил из себя Жора. – После решу… Пару дней перекантуюсь у тебя?
– Да ради бога, – ответил Севастьян. – А потом?
– Потом в Россию двину.
– Ясно. Ксива у тебя имеется?
– Имеется. Да, я тут винтарь припрятал в кустах возле кривой осины. Возьми себе, мне теперь без надобности.
– Понял…
Картошечка с маслицем пришлась аккурат впору. Давненько Георгий не едал настоящей картошки, не гнилой и не мороженой, чем потчевали в Зарентуйской каторжной тюрьме. После пары картофелин по телу разлилось тепло, усталость перешла в сонливость, бороться против которой не было ни сил, ни желания. И Георгий повалился на лавку, уже не слыша ни слов Севастьяна, ни собственных мыслей…
Седина ль мая-а, ты седи-инушка-а,
седина ль мая-а, маладе-ецкая-а.
Ты к чему рано-о паяви-илася-а,
ва черных кудря-ах пасели-илася-а?
Георгий открыл глаза. Он лежал на лавке, под головой была подушка-думка, которую, очевидно, подложил ему под голову Севастьян.
Варнацкая песня доносилась с кухни.
Георгий поднялся, прошел на кухню. Севастьян сидел с опорожненным штофом и смотрел в одну точку.
– Утро доброе, – поздоровался Жора.
– Не, не доброе, – грубовато ответил Севастьян, даже не глянув в его сторону.