– Да, на особняк лучше, – ответил Георгий.
– Лады, – согласился Марк. – И помогальника, стало быть, тебе не надобно?
– Нет…
– А что надобно? – посмотрел на Жору Марк. – Волына нужна?
– И волына не надобна.
– А как списывать будешь? – немного удивленно глянул на собеседника Марк.
– А ты мне хошь «мокруху» поручить? – встретился со взглядом Марка Георгий.
– Так ты ж сам гейменником назвался. За ботало тебя никто не тянул…
– Мне без разницы – как горох по барабану, – заявил Георгий, не отводя взгляда от глаз Марка. – Лишь бы балабаны[50] добрые были да вовремя…
– Будет, Сухорукий, все будет, – немного туманно ответил Марк. – Но не по первому разу…
– Что, опять проверять будешь? – не сдержался Георгий.
– Нет. Просто спишешь одну курву. За ради общества. Уж больно пакостлив, сука. Стучит, как дятел. По его наколке Сеню Картуза взяли и Гвоздя, тоже гульных, как и ты. Так что он и тебе враг. Наказать его надо, дабы иным в науку пошло…
– Лады, согласен, – пожал плечами Георгий. – Наколку давай.
– Зовут Афанасием. Погоняло – Шмат. Баруля[51] у него имеется. Шмат к ней почти каженный вечер ходит. Мы ее «хазовку» уже накололи…
– И где ее «хаза»? – спросил Георгий.
– На Четвертой Мещанской во флигеле дома Пискуна, сразу за пересечением с Калмыковым переулком. Флигель на две квартиры, с отдельными входами. Одну квартиру занимает баруля Шмата, другую – какой-то чинуша с семьей. Сработаешь – новое дело получишь. Уже за бабки…
Марк что-то быстро черканул в амбарную книгу, закрыл ее и уставился на Георгия:
– Может, все же дать волыну?
– Не, – отмахнулся от предложения Марка Полянский. – Волына шумит шибко. Мне бы приправу[52]. Какую, я сам скажу.
– Лады. Обратись к Сиплому. Он тебе враз сварганит. Все, топай. Как исполнишь – приканывай, ожидать буду с нетерпением…
Георгий неспешно вышел из кабинета Марка, прошел мимо громилы, который на сей раз посторонился, и спустился по ступеням.
– Слышь, – обратился он к первому громиле, сидевшему внизу. – Сиплый – кто?
– А вон со шмарой у окошка за столиком ханку пьют, – указал громила квадратным подбородком в сторону стола у окна, где совершенно лысый мужик угощал водкой затасканную и уже крепко выпившую девицу.
Георгий кивнул и прошел к окну. На него в трактире уже никто не обращал внимания…
– Ты – Сиплый? – спросил он лысого.
– Ну, я, а ты что за хрен с горы? – просипел мужик.
– Мне приправа нужна, – не ответил на вопрос Сиплого Георгий. – Марк мигнул[53], что ты мне ее можешь устроить.
– Могу, – сказал Сиплый. – Но я занят, не ухлишь, что ли?
– Мне щас надо…
– Сгинь…
Георгий огляделся, подошел ближе и вдруг неожиданно обхватил ладонью затылок Сиплого и с силой наклонил к столу. Сиплый ударился лбом о стол и резко откинулся назад, к спинке стула. Из рассеченной кожи струйкой потекла кровь.
Кое-кто начал вставать, явно с желанием заступиться за Сиплого.
– Ша! – послышался голос Тереха. – Никому не мешаться. Пусть сами разбираются…
– Ты чо, сука?! – прохрипел Сиплый.
Жора снова неожиданно и сильно хряпнул Сиплого мордой о стол.
– Я тебе не сука, майданщик ты ветошный, я честный бродяга, – процедил он сквозь зубы. – А за «суку» я могу тебе ботало с корнем вырвать, – добавил он. – Хошь?
Сиплый молчал.
– Я тебя, падла, спрашиваю, хошь?
Сиплый едва заметно покачал головой: «нет». И прошептал:
– Ну, погоди…
– А что годить-то? – недобро ухмыльнулся Георгий. – Пошли в твои закрома, ты мне приправу выдашь и снова к своей шмаре возвернешься. А она тебя здесь погодит, верно, курва?
– Изыди… – У шмары уже едва шевелился язык.
– Ну, поканали? – приподнял за шкирятник Сиплого Жора.
– Грабки[54] убери, – пробурчал Сиплый, поднимаясь со стула, и обернулся к шмаре: – А тебе – тут сидеть!
– Да п-пошел ты…
Шмара попыталась подняться, но из этой затеи у нее ничего не вышло, и она, будто мешок, набитый требухой, расплылась на стуле…
– Как скажешь, Сиплый, – отпустил воротник рубахи Сиплого Жора. – Веди!
У Сиплого «хазовка» была недалече, в «Утюге» – доме Кулакова. Дом и правда походил на утюг и выходил своим тяжелым каменным носом на Хитровскую площадь. В отличие от алтынных и пятикопеечных ночлежников Сиплый имел в «Утюге» отдельную комнатку-нумер за двугривенный в сутки и считался среди постояльцев «Утюга» в большом авторитете.
Пройдя в нумер, он зашел за занавесь, разделяющую комнату на две половины: прихожую и непосредственно комнату, оставив Георгия в «прихожей». Пошурудив недолго за занавесью, вышел, неся в руках фанерный короб, наполненный кастетами, свинчаткой и прочим железным рухлом уличных громил.
– Вот. Выбирай, чо хошь.
– Добре, – присел на корточки Полянский и стал шарить в ящике. Наконец он поднялся, держа в руках свинцовый кастет с четырьмя отверстиями для пальцев и массивным упором, вкладываемым в ладонь. Посередине боевой внешней части кастета, промеж колец для пальцев, торчал продолговатый конусообразный шип размером в половину мизинца…
– А вот это то, что надо… Эту приправу беру, – удовлетворенно произнес Георгий, подбросив кастет в руке. – У меня когда-то была такая, почти в точности…
– Два кенаря, – не очень твердо сказал Сиплый.
– Один, – не согласился Георгий.
– Полтора, – попытался было торговаться майданщик, но Георгий сказал, как отрезал: – Один кенарь, Сиплый, один. И не щас, а после дела… Все, Сиплый, бывай…
Глава 12Два эксперимента,или Кастет с шипом
Дом с мезонином – вот что представляли собой меблированные комнаты Глафиры Малышевой, сдающиеся внаем для приезжих. Правда, в мезонине проживала уже не первый год одна старушенция, которая имела возможность платить обычную таксу – три гривенника в сутки и пользовалась полным пансионом, однако остальным приезжим полагался только чай на завтрак, и все.
В связи с арестованием сестер Малышевых все постояльцы решением Дмитровской полицейской управы были выселены, однако старушенция в доме осталась, поскольку, во-первых, в мезонин имелся отдельный вход, который не был опечатан. А во-вторых, разрешение на проживание ей было предоставлено самим начальником полиции Панкратием Самсоновичем Разумовским, к которому она ходила с настоятельной просьбой оставить ее проживать в доме Малышевых и незавидным положением которой старый полициант по-человечески проникся.
– Идти мне некуда, нешто вы выбросите меня, как какую-нибудь приблудную собачонку? – заявила она начальнику Дмитровской полиции и положила на стол бумагу, в которой настоятельно просила оставить ее доживать «последние денечки» (так было написано в прошении) в меблированных номерах госпожи Малышевой. – Как-никак, я вдова героя русско-турецкой войны капитана Мигунова, кавалера двух орденов – святого Станислава и Святой Анны, погибшего при взятии Шипки. И вы, сударь мой, как блюститель законности и справедливости в нашем городе, просто обязаны учитывать мои интересы…
Панкратий Самсонович интересы бойкой старушенции учел, и когда Воловцов с полицейским надзирателем Поплавским и городовым Самохиным пришли распечатывать дом, старушенция была тут как тут. Она спустилась из своей комнаты по крутой лестнице столь резво и проворно, что судебный следователь и полицейские и не заметили, как это случилось: только что их было трое, и вдруг стало четверо. Старушенции – это ведь народец крайне любопытный, у которых в жизни если и осталось что, так это быть по возможности в курсе более или менее касающихся их событий, а то и событий, совершенно их не касающихся…
– Простите, а вы как тут оказались? – спросил, не удержавшись, Иван Федорович.
– По воздуху прилетела, на метле, как же иначе-то, – быстро и как-то весело отгрызнулась старушенция, решившая стоять насмерть, но поучаствовать-таки в интереснейших событиях, которые разворачивались прямо у нее на глазах.
Воловцов понял, что от такой гражданки ему не отвертеться, как ни силься, и когда городовой Самохин попытался, было, прогнать назойливую постоялицу меблированных комнат прочь, что ему, похоже, не удалось бы тоже, Иван Федорович только отрицательно помотал головой: пусть-де присутствует любопытствующая бабушка. Авось, не помешает, да и дельное что-нибудь скажет…
Входные двери открыли, прошли по коридору до дверей комнаты, которую в последние часы жизни занимал коммивояжер Григорий Иванович Стасько. Оторвали шнур от сургучной печати, вошли гуськом. Корзин с часами уже не было, но на кровати по-прежнему лежало свернутое пальто, и хоть одеяло и было откинуто, какое-то впечатление, будто на постели спит одетый человек, пусть и на первый взгляд, но оставалось.
– Я вот что вас попрошу, – обратился Иван Федорович к Поплавскому. – Не будете ли вы столь любезны, чтобы принять позу трупа?
– То есть? – непонимающе сморгнул полицейский надзиратель.
– То есть лечь под этажерку, как лежал убиенный коммивояжер Стасько, – уточнил Воловцов.
Поплавский оглянулся в сторону городового Самохина, потом посмотрел на судебного следователя Воловцова. Взгляд его однозначно выражал недоумение: почему, мол, вы заставляете ложиться на пол меня, человека в чине и должности, а не нижнего полицейского чина Самохина?
Однако ответный взгляд судебного следователя по наиважнейшим делам был непреклонен, равно, как и его принятое решение. К тому же, приказы начальства надлежит не обсуждать, а выполнять, и Поплавский лег на спину под этажерку ногами к двери.
– Так лежало тело убиенного Стасько? – спросил городового Иван Федорович.