ка.
Далее в разговорах выяснилось, что у «Филиппа Аркадьевича» большие связи в Министерстве финансов и он в скором времени войдет в Комиссию при министерстве финансов по оценке закладываемых под ссуду земель. А у «Ивана Ивановича» также в ближайшее время значительно прибудет землицы, поскольку находится при смерти его нижегородская тетушка, которая в последнем письме написала ему, что все свое недвижимое имущество она, по уже составленному и заверенному нотариально завещанию, оставляет ему, как любимейшему племяннику.
Расставались они наилучшими друзьями. Правда, «Иван Иванович» на радостях слегка подпил, и «Филипп Аркадьевич» любезным образом вызвался проводить его до извозчичьей биржи и посадить на извозчика. Когда до биржи оставалось не более тридцати саженей, «Волкова» затошнило. И хоть в это время прохожих на улицах было мало, новоиспеченные друзья все же решили зайти в подворотню, дабы не оконфузиться на людях. А из подворотни «лаишевский помещик Иван Иванович Волков» вышел уже один. Удивительное дело: он уже ничуть не казался пьяным, хотя еще пять минут назад у него заплетался язык и подворачивались ноги. А «столоначальник Государственного Дворянского земельного банка и член его Совета Филипп Аркадьевич Левашов» остался лежать в подворотне возле кучи ветоши и бумаг, верно, приготовленных дворником к сожжению, с проломленным черепом в левой височной части. И тонкая алая струйка, уже нашедшая выход из большой лужи крови под головой Ювелира, медленно вытекала из подворотни на пешеходный тротуар, извиваясь и обходя преграды…
Нельзя сказать, чтобы «работы» у Георгия было много, однако занят он был почти ежедневно. То выслеживал жертву, то входил к ней в доверие, то доводил начатое до конца. То есть дырки в черепе.
Иногда просто сидел в «Каторге», глядя в запотелое окно и ничего через него не видя. А ведь там, за окном, была иная жизнь. Без Марков, алюрок и их котов[67], без мокрухи, воровства и повального пьянства. Но Георгию туда, в эту жизнь, путь был заказан. Да и не шибко-то хотелось. Дорога выбрала его, и эта дорога есть его судьба…
Как-то раз Марк сам спустился из своего кабинета в зал. До этого к нему заходил какой-то «карась» в богатой наволочи[68], что было в «Каторге» явлением наиредчайшим. Ибо, кроме фартовых да «обратников» и иногда еще крепко подгулявших купчиков, которых занесла нелегкая в «Каторгу» случайно и по незнанию, трактир этот приличная публика обходила стороной, как и всю Хитровскую округу.
Что «карасю» было надобно от Марка, осталось загадкой для всех, кто находился в это время в трактире. Но только не для Георгия…
Когда Марк спустился в зал, вид его был слегка растерян, что никак не вязалось с его обязанностями «начальника биржи труда», то ли принятыми им по собственной воле, то ли порученными воровским «обществом». Найдя взглядом Георгия, он поманил его за собой и стал подниматься по скрипучей лестнице обратно. Георгий встал со своего места и отправился за ним. Он уже догадывался, что приглашение Марка как-то связано с визитом в «Каторгу» этого «карася» и что в этот раз дело, которое поручит ему начальник воровской биржи, будет не совсем обычным.
Так, по сути, и оказалось…
– Тут такое дело, – начал Марк не совсем уверенно. – Видел, верно, «карася», что недавно заходил?
– Видел, – ответил Георгий.
– Это… дружок мой старинный еще по гимназии. – Марк, похоже, хотел назвать «дружка» корешом, да язык не повернулся. – Лучший мой дружок. Когда-то он прикрыл меня в одной весьма неприятной истории, не выдал и даже взял большую часть вины на себя, и вот теперь, похоже, пришло время отдавать должок. Сейчас он в большой должности и чин имеет генеральский – действительный статский советник. Двое детей у него, взрослых уже. И жена… Дело как раз в ней…
– Что, у нее полюбовник вдруг обнаружился? И надо этого хлыща порешить? – выжидательно посмотрел на Марка Георгий.
– Нет, Сухорукий, дело в другом… – опять как-то неуверенно произнес Марк. – Это у дружка моего полюбовница появилась…
– А-а, вот оно, в чем дело-то, – догадался Георгий. – Мешать стала его превосходительству собственная женушка.
– Ну… да, в этом все и дело, – согласился Марк.
– Ну, так надо просто подставить женушку, – как вариант, предложил Георгий. – Сварганить дельце так, чтобы генерал уличил ее на измене. Тогда Синод разведет их без всяких препятствий и скоренько, полгода даже ждать не придется…
– Измена ему не нужна, пострадает его репутация, – вздохнул Марк. – Рога у мужа – это всегда потеря уважения у окружающих. А дружок мой всегда этим дорожил…
– И что хотят их превосходительство? – язвительно спросил Георгий. – Женушку свою порешить? Чтоб не мешала новой генеральской привязанности?
– Да, – просто ответил Марк. – В самую точку… Я пытался его отговорить, но все напрасно.
– А что, жена у генерала мегера, кровь всю жизнь у него пьет, и ему от нее никакого житья нет? – поинтересовался Георгий.
– Нет, – пожал плечами Марк. – Насколько мне известно, вполне човая[69] баба. А вот новая пассия генерала – та в точности мегера. В наперсницах у его жены числится, та ей все поверяет и доверяет безгранично, хоть змея эта на двенадцать лет ее младше. Всюду они вместе, как сестры…
– А генерал этот, твой дружок, знает, что его новая подруга – яманка[70] и сука?
– Да ему зенки любовь его застила. Ни хрена не видит, – в сердцах бросил Марк. – Или не хочет видеть…
– Ну, так, давай я эту суку порешу вместо генеральши, а, Марк? – предложил Георгий. – Этим ты добрую услугу для своего дружка старинного сделаешь. Потом еще и спасибо тебе скажет, когда нутро его успокоится и болеть перестанет.
– Ты знаешь, я и сам был бы не против этого, – подался ближе к Георгию Марк. – Свои «катеньки» отстегнул бы за такое праведное дело. Но, – он отодвинулся от Георгия и откинулся на спинку стула, – это невозможно…
– А я не хочу, – заявил вдруг Георгий.
– Чего не хочешь? – не понял Марк.
– Генеральшу убивать не хочу… – Полянский посмотрел на Марка в ожидании ответа. Вот сейчас Марк скажет: «ладно, дескать, хрен с тобой», и Георгий пойдет и сядет за свой столик у окошка, закажет настоящей водки полштофа и упрется взглядом в запотелое стекло, как и прежде. Но Марк молчал. А через минуту произнес:
– Это надо сделать, Сухорукий.
– Да с какого это рожна – надо-то? – попытался было поймать взгляд Марка Георгий, но у него это не получилось.
– С такого, что я с «карася» этого бабки уже получил, – глухо ответил Марк. – Две «косухи». Одна из них – твоя…
– Ты что, Марк, думаешь, поманил ты меня «косухой», и я расплылся? Думаешь, я за бабло готов направо и налево «мокрухи» раскидывать? Ошибаешься, Марк…
– Это… не только ему надо. Но и мне тоже. Обещал я, понимаешь? Он пришел, напомнил мне про тот случай в гимназии. Приткнул им, понимаешь? «Теперь, – говорит, – твоя очередь меня выручать». И я вынужден был согласиться…
Георгий молчал минуты две. А затем натужно произнес:
– Лады, Марк. Сделаю…
Они и правда всюду были вместе: жена действительного статского советника и эта сучка, охмурившая статского генерала. Два дня Георгий топал за ними, как филер, выслеживая, куда они ходят, зачем и в какое время.
Однажды дамы отправились в экипаже генеральши на Кузнецкий мост совершить променаж по модным магазинам, а потом зашли в кондитерскую «Трамбле», что находилась в доходном доме Михалковых. Георгий вошел вслед за ними и расположился за соседним столиком, заказав, как и они, горячего шоколаду.
Они сидели довольно близко, и Георгий ловил обрывки фраз, из которых можно было заключить, что из кондитерской их пути расходятся. Супруга действительного статского советника отправится к себе домой, на Тверскую, а ее наперсница останется здесь, на Кузнецком мосту, поскольку собирается посетить еще магазин Буре и художественный салон Дациаро. Скорее всего, у нее была встреча с действительным статским советником, вот она и хотела поскорее отделаться от своей соперницы-наперсницы.
Когда любовница статского генерала встала из-за стола, она с любопытством и нескрываемым кокетством посмотрела на Георгия. «Вот же сука, – пронеслось у него в голове, когда он был принужден первым отвести взор от призывного взгляда молодой женщины. – От таких вот профур мужикам всегда и приходит погибель…»
Они распрощались, троекратно расцеловавшись. За шоколад, конечно, расплатилась супруга генерала. Когда она выходила из кондитерской, Георгий подсуетился, проскочил вперед и растворил для нее двери.
– Благодарю вас, – произнесла генеральша, направляясь к закрытому экипажу.
– Полноте, сударыня, – расплылся в улыбке Георгий и так же учтиво придержал ее за локоток, когда она садилась в экипаж, дверцу которого открыл соскочивший с козел возница. А когда он забирался на свое место, Георгий неожиданно и незаметно для него вскочил вслед за генеральшей в экипаж и, навалившись на нее всем телом, зажал одной ладонью рот и нос жертвы, а другою сжал горло. Парализованная от страха женщина даже не пыталась сопротивляться, а если бы и попробовала, ничего у нее из этого не вышло бы. Она только смотрела глазами, полными ужаса, на Георгия, и ее темные зрачки были огромны и бездонны.
– Простите меня, сударыня, – глухо произнес Георгий, неотрывно глядя прямо в эти бездонные зрачки. – Но я выполняю заказ вашего мужа, которого захомутала эта ваша товарка. Знайте: лярва она наипоследнейшая…
Зрачки женщины после этих слов, казалось, стали еще шире, она несколько раз дернулась, а потом глаза ее заволокло поволокой, тело вытянулось и обмякло. Через несколько мгновений Георгий вышел из экипажа и, прикрывая лицо ладонью, крикнул вознице:
– Эй, гужбан[71]