– Но свидетель Селищев собственными глазами видел, как вы проводили высокого крепкого мужчину, вашего постояльца, а затем закрыли за ним дверь на крючок… – попробовал возразить Воловцов, совсем не рассчитывая, что это возымеет какое-либо действие. Так и случилось.
– Этот Селищев что-то путает. Он старый и глупый, – спокойно возразила Кира.
– Мне так не показалось, – вспомнил Воловцов про стариково «залезание» на жену через день и его зоркий глаз. – А даже наоборот!
– А это как вам угодно…
– Как его зовут, вы тоже не знаете, – скорее утвердительно, нежели со знаком вопроса произнес Иван Федорович.
– Нет, не знаю, – ответила Кира.
– Да и неважно это для вас, верно?
– Верно! – с вызовом посмотрела на судебного следователя Кира.
– И то, что этот человек, к которому у вас вдруг возникло… чувство, убил человека и завладел его имуществом, вам тоже не важно…
Кира промолчала. Последняя фраза – и Воловцов это видел – совсем не задела ее. То, что человек, похожий на помещика, убийца, было второстепенным, малозначительным фактором, по сравнению с чувствами, которые она к нему испытывала.
Она ничего не скажет. Допрашивать ее – бесполезная трата времени и нервов…
– У меня к вам, сударыня, последний вопрос, – мельком глянул на Киру Воловцов. – Так сказать, не для протокола. Вы, что, правда, надеетесь на то, что с этим человеком вы будете когда-нибудь вместе?
– Да, – твердо произнесла Кира. И добавила: – Когда-нибудь.
– Но этого «когда-нибудь» никогда не будет, – участливо проговорил Иван Федорович.
– Будет, – уверенно кивнула Кира.
– Нет, – не менее уверенно ответил Воловцев. – Этого не будет никогда. Потому что, когда я его поймаю, его отправят обратно туда, откуда он сбежал. На каторгу! И ему уже больше никогда оттуда не выбраться…
– А ты сначала поймай его. – Кира поднялась со стула и насмешливо посмотрела прямо в глаза Воловцову: – Никогда ты его не поймаешь… Все, вопросы закончились?
– Закончились, – ответил Иван Федорович. Он уже был спокоен. Как мрамор…
Допрос Глафиры Малышевой происходил прямо в ее камере. Он начался с того, что Воловцов представился, назвал свою должность и жестко, без всякой подготовки и психологических приемов, известных многим следователям и дознавателям, спросил:
– Кто был этот человек, которого провожала в четыре часа утра после убийства им коммивояжера Стасько ваша сестра?
– Я не знаю, – вздрогнула от железных ноток в голосе судебного следователя Глафира.
– Ага, так все-таки она кого-то провожала, только вы его как бы не знаете? – быстро произнес Иван Федорович, буравя взглядом Малышеву. – А раньше на допросах вы говорили, что она никого не провожала и старику Селищеву все это померещилось.
– Я ничего не знаю, – растерялась Глафира и приготовилась заплакать. Но Воловцов нанес еще один неожиданный удар:
– Мне известно про ваше знакомство с убийцей, гражданка Малышева. Давняя любовная привязанность, не так ли?
– Ничего я не знаю… – Слова эти были сказаны столь неуверенно, что Иван Федорович решил продолжать в том же духе, то бишь брать Глафиру «на пушку», покуда она находилась в явной растерянности. Конечно, такое ведение допроса тоже было одним из приемов, но в данный момент судебный следователь Воловцов, скорее, подчинялся интуиции, нежели каким-то руководствам, инструкциям, техникам и прочим разработанным правилам допросов.
– Вы говорите неправду! – продолжал он наседать на женщину, чуя, что осталось лишь немного дожать, и Глафира расколется. – Если вы не будете помогать следствию, это будет расценено как пособничество и укрывательство преступника, и вы получите лет восемь каторги, не менее. Этот ваш знакомец разве не рассказывал вам, каково живется на каторге? И что там происходит с женщинами? – продолжал блефовать Воловцов и увидел, что попал в самую точку. У женщины потух взгляд, она размякла, плечи опустились: к дальнейшей борьбе Малышева стала абсолютно не готова. А у судебного следователя мысли роились в голове, как пчелы в улье: а что, если этот убивец и правда бывший каторжанин? Или беглый, а по блатной «музыке» – гульный?
Говорил же ему в Москве его тезка Иван Захарович, младший из братьев Жилкиных, мошенник и аферист, а посему в людях разбирающийся предостаточно и тонко, да еще многое примечающий, что у человека, проигравшего ему в карты часы фирмы «Ломжин», было породистое лицо? Как это Жилкин сказал тогда, когда он, Воловцов, спросил его о наружности проигравшего часы человека? А, вот: «На благородного похож. Лицо у него такое, породистое… А кожею темен…» Тогда еще он спросил, что значит «темен кожею, загорелый, что ли»? На что Жилкин ответил, что подобный «загар» приобретается не на южном побережье Крыма, а на Южном Сахалине. У каторжных, дескать, такая кожа часто бывает…
Попал… Наугад спросил – и попал. В самую точку, похоже, попал. Вот же он, узелок. Который вяжет московскую ниточку с дмитровской…
И там, и здесь – мужчина с благородными чертами лица, похожий на помещика. И цветом кожи, которые имеют бывшие каторжане.
Это же один и тот же человек!
Воловцов жестко посмотрел на Глафиру:
– Как его зовут? Быстро! Говорите, ну!
– Я… не знаю…
– Опять ложь! – воскликнул Иван Федорович. – Впрочем, – произнес он, мгновенно успокоившись, – я могу помочь вам и рассказать, как все было. Желаете послушать?
Глафира молча пожала плечами.
– А я все равно расскажу. Итак, семнадцатое сентября сего года… Середина дня. У вас двое новых постояльцев, оба мужчины. Об этом вам рассказала ваша сестра Кира, поскольку вы во время их приезда были на кухне. Одного постояльца вы знаете: это московский торговец, коммивояжер Григорий Иванович Стасько. Он не первый раз останавливается в ваших меблированных комнатах и всегда имеет при себе товар: часы и разные принадлежности к ним. Второй постоялец вам неизвестен. Ваша обязанность – записать их в книгу приезжих, что вы и делаете. Со Стасько вы поступаете просто: записываете его данные по памяти. Или взглянув в предыдущие записи. Но вот с новым постояльцем вам надо увидеться лично, чтобы взять у него вид на жительство и записать его данные в этот ваш журнал. Ваша встреча происходит в коридоре: неизвестный постоялец вышел из своего номера под цифрой два, возможно, чтобы осмотреться. Ведь он планирует ограбить коммивояжера Стасько, поскольку знает, что у него есть с собой большие деньги и золотые и серебряные часы. Обо всем этом он узнал еще в Москве, выследил его и приехал с ним на одном поезде… Вы видите его и узнаете: это тот человек, с которым у вас была интимная связь и которого вы, возможно, любили. Со словами: «Это ты!», вы бросаетесь к нему, не веря своим глазам, но он холодно отстраняется от вас, хотя эта встреча и для него является неожиданностью. Более того, она для него не весьма желанна, ведь ему не нужно, чтобы кто-то знал, что вы знакомы. Для его «дела», ради которого он сюда прибыл, это крайне плохо и даже опасно. Все же вам позже удается остаться с ним наедине, возможно, в его номере или в вашей комнате, после чего никакой записи в журнале для приезжих не появляется: он запрещает вам записывать его ни под своим именем, ни под именем, которое он теперь носит…
Воловцов замолчал и посмотрел на содержательницу меблированных комнат. Она была бледна, губы ее слегка подрагивали, будто она намеревалась возразить, но не находила слов. Видя, что направление и содержание разговора избрано правильно, Иван Федорович продолжил:
– И все бы ладно, да к вашей младшей сестре Кире пришло чувство, которое называется «любовь». Вы сразу увидели это, поскольку сами пребывали в таком состоянии, когда близко знали этого человека. Это вас беспокоит и расстраивает. Беспокоит оттого, что вы знаете, что этот человек очень опасен и был осужден на каторжные работы за тяжкое преступление. А расстраивает потому, что, если этот приезжий и обратит свое внимание на одну из вас, то это будете отнюдь не вы… – Иван Федорович на мгновение смолк и бросил быстрый взгляд на Глафиру. Из бледного лицо ее сделалось пунцовым: похоже, то, что говорил судебный следователь, опять угодило точно в цель…
– Вы, конечно, догадались, а может, он и сам вам это сказал, что целью вашего знакомца является коммивояжер Стасько, – продолжил судебный следователь по наиважнейшим делам. – Именно поэтому он появился в Дмитрове, именно поэтому он остановился в ваших меблированных комнатах. Но ни помешать, ни как-то предостеречь вашего постоянного постояльца вы даже и не подумали. Более того…
– Я не знала, что он убьет Григория Ивановича, – едва слышно произнесла Глафира.
– Что? – Иван Федорович сделал вид, что не расслышал.
– Я не знала, что он убьет Григория Ивановича, – чуть громче повторила Малышева.
– Кто он? Как его имя? – продолжал настаивать Воловцов, повысив голос.
Глафира молчала.
– Хорошо. Допустим… Подчеркиваю, только допустим, что вы не знали, что ваш некогда близкий знакомый убьет коммивояжера Стасько. Но о намерениях ограбить его вы знали. К тому же потом, когда убийство свершилось, и убийца вышел из номера Стасько через его и вашу общую дверь, вы уже не могли этого не знать. Однако в течение всего дня и учиненных в продолжение нескольких дней допросов вы лгали и покрывали убийцу, как только могли. Поэтому то, что вы не знали про возможность убийства вначале, никоим образом не оправдывает вас. Когда преступление уже свершилось, вы все равно узнали об этом, и ваша ложь следствию является тому доказательством…
– Я боялась его. Он так изменился… – еле слышно прошептала Глафира.
– А вот это допустить уже труднее, даже чисто теоретически, – быстро отозвался судебный следователь Воловцов. – И даже если это так, то ваш страх перед этим господином мог иметь место быть, покудова он находился в вашем гостиничном заведении. Но он съехал, причем, тайно для всех, кроме вас и Киры, в половине пятого утра, а вы продолжали делать вид, что он в своем номере крепко спит, то есть бессовестным образом врали! И провожала его поутру, кстати, ваша сестра. – Иван Федорович замолчал и задал следующий вопрос уже иным тоном: – Неужели вы не понимаете, что, кроме разочарований и горя, знакомство вашей сестры с этим человеком ничего путного не принесет. И ее чувства к нему мало того, что не станут взаимными, на что она, конечно, все-таки надеется, так еще он получит… да уже получил, чего там лукавить… возможность пользоваться ими по своему усмотрению и для сокрытия преступления. В этом я уже мог убедиться по развитию здешних событий. Да-с… Неужели вам безразличны страдания Киры, которых ей не избежать?