– Значит, у него ксива имеется добрая, – сделал вывод начальник московского сыска. – Что ж ему скрываться-то? Ты где его оставил?
– В трактире «Каторга», Владимир Иванович, – бойко отрапортовал агент.
– Ну, и правильно, – повернулся к Воловцову Лебедев. – Все беглые варнаки, так или иначе, там собираются… Что ж, нам известно, какие места он посещает… Известно его место жительства. Где будем брать?
– У дома, – чуть подумав, ответил Воловцов.
– Естественно, не в «Каторгу» же нам вламываться, – усмехнулся начальник московского сыска. – А было бы эффектно, черт побери…
– Но малопродуктивно, – сказал Воловцов. – Разбегутся разными тайными ходами да подвалами, как крысы…
– И наших много положат, – согласился Владимир Иванович. – Им все равно терять нечего… Значит, будем брать у его дома. – Лебедев задержал взгляд на Иване Федоровиче и добавил: – Если это, конечно, он.
– Так надо посмотреть, – заметил Иван Федорович.
– А зачем мы тебя позвали, как ты думаешь? – спросил Лебедев.
Он открыл ключом несгораемый шкаф и достал два револьвера. Один сунул себе в карман, другой протянул Воловцову:
– Это тебе.
– Зачем? – удивился Воловцов.
– Пригодится, – коротко ответил Владимир Иванович и посмотрел на агента: – Ну, веди, милок…
– Вот он, его дом, – указал взглядом на один из корпусов доходных домов Бунина агент Филимонов. – А вон парадная, из которой он вышел…
– Все, ступай, – сказал ему Лебедев. – Миссия твоя на этом закончена. Сутки можешь отдыхать, а через сутки у меня – чтоб как штык!
– А как вы его узнаете-то без меня? – посмотрел на шефа Филимонов.
– Не беспокойся, братец. У нас есть, кому его узнать, – заверил агента сыщик, искоса глянув на Воловцова. – Все, ступай себе…
– Слушаюсь, Владимир Иванович.
Лебедев и Воловцов заняли место на тротуаре возле низкого штакетника. С этого места хорошо просматривались подступы к парадному и само парадное, из которого утром вышел человек, попадающий под приметы Полянского. Ведь было неизвестно, откуда появится фигурант, и поэтому смотреть надлежало во все стороны. Начальник сыскного отделения Москвы и судебный следователь по наиважнейшим делам занялись оживленным разговором, будто короткие знакомые, которые, долгое время не видевшись, наконец, встретились. Со стороны именно так и могло показаться, и подозрений у Полянского, если, конечно, это был он, эта беседа двух друзей вызвать не могла…
День стоял солнечный. Это был один из последних теплых дней, а может, самый последний, после которого осень уже безапелляционно возьмет бразды правления в свои руки.
Ждать долго не пришлось: со стороны улицы показался высокий мужчина крепкого телосложения, уверенной походкой приближающийся к парадному крыльцу нужного корпуса дома Бунина.
– Ну, как? – спросил Лебедев, первым заметив уверенно шедшего господина. – Это он?
Воловцов, не поворачивая головы, перевел взгляд на идущего мужчину…
Тогда, когда он допрашивал Полянского по делу об убийстве уездного исправника Полубатько, перед ним был парень, хоть и набравшийся гонору и жесткости во время отбывания срока за укрывательство краденой (будто бы) лошади, но – просто парень. Он обдумывал ответы, как мог, выгораживал себя, обвинял исправника Полубатько в подтасовке фактов и врал, если видел, что следователь не имеет весомых доказательств. Шедший же к парадному подъезду дома Бунина человек был матерым мужчиной, который не будет раздумывать, как ему поступить, если его прижмут обстоятельства. Этот не будет ни о чем сожалеть, не станет валить вину на другого, выгораживая себя, и сделает так, как решил, не продумывая последствий и не прикидывая, как лучше. И все же это был он, Георгий Полянский…
– Да, это он, – негромко, но твердо произнес Иван Федорович.
– Что ж, руки у него вполне здоровые, – заметил Владимир Иванович.
– Что будем делать? – спросил Воловцов.
Начальник сыска удивленно посмотрел на него:
– Как что, брать…
– Сейчас? – задал глупый вопрос Иван Федорович, нащупывая в кармане револьвер.
– А когда еще! – едва не прошипел на него главный сыщик Москвы и притворно захохотал. – Может, сегодня вечерним поездом он уезжает в Париж. Или в Баден-Баден, поправить свое пошатнувшееся на ниве убийств здоровье. Все, начали охоту…
Продолжая иронически хохотать, Лебедев скорым шагом направился наперерез Полянскому, дабы перехватить его в нескольких шагах от парадного. Поравнявшись с ним, Владимир Иванович приподнял шляпу и произнес извиняющимся тоном:
– Прошу прощения, сударь, рассудите нас с другом, ради Христа. Иначе мы просто с ним поссоримся. Вот он, – указал Лебедев на подходящего к ним с опущенной головой Воловцова, – утверждает, что Москву в восемьсот двенадцатом году зажгли сами жители Первопрестольной, не желая, чтоб город во всей своей красе и убранстве достался врагу. Смешно, ей-богу! Ведь у москвичей рука бы на такое святотатство не поднялась… А вот я, сударь, – Владимир Иванович для пущей убедительности засунул руки в карманы (в одном из которых лежал револьвер) и выпятил грудь, – заявляю, что Москву зажгли французы, поскольку были крайне разочарованы, что им не вручили ключи от города и не оказали никаких почестей, как победителям. Зажгли как раз в отместку за такое понесенное ими унижение, и даже презрение… А вы как думаете, сударь? Вы что можете сказать по этому поводу?
– Я, господа, как-то об этом не ду…
Полянский оборвал себя на полуслове, заметив краем глаза, как из кармана ироничного господина, вдруг переставшего хохотать, появляется рукоять револьвера.
Решение им было принято сразу. И быстрее, нежели господин, ратующий за сожжение Москвы французами, успел вытащить из кармана револьвер и взвести курок. Что было силы Полянский ударил его в лицо, но тот успел увернуться. Однако все равно был сбит с ног бросившимся на него грудью убийцей, который, перепрыгнув через упавшего Лебедева, кинулся бежать. Иван Федорович тут же последовал за ним, мешая Лебедеву прицельно выстрелить.
– Отойди в сторону. Отойди! – закричал ему Владимир Иванович. Но Воловцов уже ничего не слышал…
Они бежали на таком расстоянии друг от друга, что, будь Воловцов чуть проворнее и прибавь он немного в скорости, он мог бы ухватить Полянского рукой за хлястик пальто…
Саженей через сорок Воловцов начал понемногу отставать. Видя, что Полянский уходит, он вдруг остановился, выхватил из кармана револьвер и шумно выдохнул. Затем встал боком, расставил ноги на ширину плеч, развернув носки наружу, перехватил револьвер повыше, как когда-то его учили, и глубоко вздохнул. Одновременно вытянул по направлению к бегущему руку, затаил дыхание и, прицелившись в самый центр спины убийцы, плавно, но сильно нажал на спусковой крючок…
Глава 17Цыганка гадала, за ручку брала,или Лодка с парусом
– Где был? – Марк задал этот вопрос как бы между прочим, но Георгий понял, что он что-то знает, и врать напропалую ему не стоит.
– Да так, – неопределенно ответил он, ожидая продолжения вопроса. И не ошибся…
– Сказывают, ты из города уезжал? – Марк искоса посмотрел на Георгия. – Зачем? По какой надобности?
– Ну, мотался к одной знакомой крале. И что? – с вызовом произнес Георгий, который не терпел за собой никакого контроля.
– Да ничего, – примирительно ответил Марк. – Я, грешным делом, думал, что тебя бабы не шибко интересуют.
– Меня не интересуют шмары да алюры местные. А вот гагарочки, – криво усмехнулся Георгий, – очень даже интересуют. А что, – он посмотрел на Марка, – дело какое-то было?
– Нет, но скоро намечается одно, – сказал Марк. – Через недельку… Никуда больше не собираешься?
– Нет покуда, – ответил Георгий.
– Если что – ты хоть мигни мне загодя.
– Лады…
Неделя прошла, Марк молчал. Вечерами находила не то чтобы тоска, а так, какая-то муть, в голове роились всякие мысли, куски воспоминаний, и то ли хотелось что-то делать, пусть и «замочить» еще кого-нибудь, то ли тянуло лечь на кушетку, закрыть глаза и уткнуться мордой в стенку.
Иногда Георгий брал водки, закуски и пил весь вечер и половину ночи, ожидая, что муть в голове исчезнет вместе с хмелем. Но и он приходил какой-то мутный, тягучий, не вызывавший ни радости, ни забвения.
Спалось плохо, даже во хмелю…
Очень не хватало Деда… Будь он рядом, была бы, верно, совершенно иная жизнь… Что-то бы присоветовал путное. А так… Маета одна!
Тогда, на каторге, у них с Дедом была цель: сбежать. Они готовились к побегу целый год, и каждый день был наполнен движением к этой цели и смыслом.
А теперь какой смысл? Деньги? С ними будешь сыт и пьян. И что дальше? Разве смысл жизни в том, чтобы быть сытым и пьяным?
Вспоминалась румяная девушка. Та самая, что ела французскую булку, прислонившись к столбу.
Была ли у нее какая-нибудь цель в жизни? Задай ей вдруг такой вопрос, она вряд ли ответила бы с ходу. Так почему ее глаза светились радостью и счастьем? Ведь не от вкуса же французской булки?
В этот день Георгий, как обычно, вышел из дома и направился в «Каторгу». Несмотря на утро, в ней уже сидели фартовые и коты со своими марухами и пили пиво и водку.
Терех с Серым тоже были здесь. С ними сидел еще третий, явно «обратник», и они угощали его водкой и расспрашивали о житье-бытье. Проверив и удостоверившись, что перед ними честный бродяга, они примут его в свою хевру[80], отошлют его к Марку, и тот либо пристроит варнака к какой-либо гоп-кандии, либо даст наколку на дело по «специальности». И варнак станет честно «работать», отстегивая долю «обществу» и деля слам со своими сотоварищами. И те будут делиться с ним от своих дел. А потом все они будут пить ханку, играть в карты и проигрывать заработанные риском, а иногда и кровью бабки, гулять напропалую с алюрами, спуская последние «хрусты» и опять становясь нищими. И будет продолжаться так, покуда не выследит этого варнака подлипало