Иаковлев ушел в черную дыру, растворившись на несколько богов и героев, потом восстал из тьмы и жалобно пробормотал:
– Я так не играю. Зачем ты так? Мне уже неинтересно. Что ты хочешь доказать?
Лао задумался, совершая с собой половой акт. Потом закурил лучшую махорку, положил ноги на стол и медленно произнес:
– Идет. Я продолжаю историю. Ничего не было.
Радостный и умытый, Иаковлев по утреннему морю шел в сторону Лао, надеясь на тайну и интерес. Он мог быть всем, но не хотел. Он хотел хотеть быть всем. Он ждал себя и его. Он хотел умереть.
Они стояли сейчас в бункере, занимаясь вычислениями по-восточному. Они обнимались и смешивали свое тепло и дыхание, словно разнополые низшие существа; и они думали над тем, что случилось и что будет потом, и они знали все и могли все остальное; и вселенская прелесть, возникающая вокруг них, приводила их в настоящий восторг одиноких творцов.
Иаковлев проникновенно плакал, прильнув к абсолютному плечу друга. Лао, расчувствовавшись, посылал в черную пустоту воздушные поцелуи, символизирующие настоящий союз и единство. Их сущности заполняли все бытие своим пронизывающим светом. Понимание настигло их в один и тот же миг, как общая для всех беда, в которой нет виновных. Они осознали происшедшее и восхитились всеобщей красотой и многомерностью.
– Это не тот мир! – закричал Иаковлев, восторженно прыгая куда-то. – Это не настоящий мир! Это область искусства! Это – бред! Ура! Туры-пуры!
– Я знаю! – вторил ему Лао, вспоминая свои воспоминания. – Я понял! Я существую! Искусство! Подлинный бред поразил меня в самую суть. Это не тот мир!
– Хей, мама, бры-бры-бры!!! – кричал Иаковлев, словно индеец, радующийся солнечному восходу.
– Мэо-мэо-мэо! – отвечал Лао, напоминая утреннего отца, разбивающего на кухне тупой конец яйца «в мешочек» и заставляющего своего сына съесть полностью все, что на столе.
– Я был, я есть, я дал, я выл! Я – Иосиф Кибальчиш-ага! Вселенную – для вселенцев! Начинаем с начала, от яйца, из всего. Ничего не было, Артем Федорович, было все!
Так веселился Иаковлев, так плясал Лао, так танцевал весь мир.
– Ну что, – задумчиво говорил Лао. – Попробуем еще раз? Где эти гады, где эти гниды, где мой смысл, где моя любовь?
– Вперед, моя прелесть, – отвечал Иаковлев, плывущий в океане среди рыб и кораблей. – Давай, вперед! Ты на сей раз попадешь, ты на этот раз поймешь, сейчас ты умрешь!
– Что я должен делать? Что я должен сказать? Что я должен произнести?
– Грех! Ты должен пасть. Только твое падение сделает тебя им, только твоя гнусь превратит тебя в то, что спасет их, умерщвляя. Я хочу есть, мне нужны их души, мне нужна моя история. Итак, падай, милый, соверши этот грех, и тогда – все! Мир начался.
Лао осторожно высморкался и стряхнул пепел.
– Извини меня, но мы с тобой уже совершили грех, и даже много всего другого. Ты помнишь кровавую прелесть самопожертвования сквозь сирость униженных величий и согбенных чудес; терновый ореол растоптанной молитвы и тайны в дымке отчаянья, небытия и наказания для всех; страстную духовную живучесть, переживающую времена и века и не подвластную ни знамениям, ни истине; а также восхитительную глубину милых нравственных мук? Ты ведь знаешь, что особь выпустили наружу?
– Я помню Иоганна Коваленко, – серьезно отвечал Иаковлев. – Но, значит, все наши действия были освящены. Мы не сделали ничего плохого, это не было грехом и ужасом, я не знаю, что такое грех, соверши его, сделай его, давай, давай, давай!
– Грех – это то же самое, падение может быть любым, – сказал Лао. – В этом наша ошибка. Как я люблю ошибки!!! Однако я совершу свое падение, совершу свой грех, сделаю все опять.
– Но как? – спросил Иаковлев.
– Как угодно. Можно сказать «раз, два, три», и все произойдет.
– Я согласен, – сказал Иаковлев и подумал: «Ну и отправляйся к черту!»
Лао восторженно щелкнул пальцами и проговорил:
– Я иду. Милый мой ты! Что нужно еще сделать, чтобы вернуться вперед? Воспоминания перевешивают, моя личность во мне, я совершаю простейшее действие, которое под силу даже козлу. Но станет ли оно моим истинным прощанием? Да здравствует мандустра.
Лао пал, став Мишей Оно, Иаковлев был там. Возник конец, ничего не было. Иоганн Шатров засмеялся. Центр взорвался, Семен агонизировал, Маша родилась. Тра-ля-ля.
«Все началось снова», – сказал Иисус Кибальчиш и расчесался на прямой пробор.
«Лао опять произвел его», – написала Антонина Коваленко, созданная, чтобы мыслить и знать.
«Я не помню конца», – подумал Я.
Что-то произошло.
Шеперфилл сидел и пил кофе. Миша Оно проснулся утром в своей комнате, на стенах которой сияло отраженное солнце. Он был рожден, как и все остальные, с красной звездочкой на левом виске, которая символизировала истинное бессмертие и была его личным выходом к иным жизням и реальностям. Он существовал сейчас как юный струльдбруг и смотрел на самого себя в зеркале с видом весьма любопытного существа, постигающего самую суть.
Он помнил свое раннее детство и другие воспоминания, которые, словно душная змея, сдавливали его тело и душу страстной ностальгией. Какие-то женские лица и сиськи вставали перед его внутренним зрением, высекая из настроения гордость причастности к массовой жизни всех остальных. Миша Оно был готов ко всему, хотел все и не знал, чем заняться в ближайшую секунду. Убийственная радость наполняла его; он прыгнул вверх просто так и захотел общения и познания. Он пошел варить кофе.
Кофе был здесь, кофе был с ним, кофе кипел и мечтал быть выпитым. Было утро, было поздно, было солнечно. Солнце пронзало черноту кофе внутри чашки, как шпага, прокалывающая горячее сердце. Пенка кофе, как блистающая женская шапочка, покрывала внутренность напитка. Рядом лежали другие предметы, и ничто не могло нарушить их существования. Множество банок стояло внутри шкафа, они сверкали и были красивы и разноцветны; лиловый диван углом был готов усадить на себя любого, и Миша был одет в лиловый халат и кожаные тапочки и сидел на этом диване, положив ногу на ногу. Мир любил Мишино присутствие и словно желал убаюкать его своими мягкими аксессуарами, состоящими из посуды, одежды и темных коридорных углов. Внезапно стал звонить телефон, Миша взял трубку и услышал некий голос.
– Это ты, мой друг? Вперед, пошли со мной, тебе будет интересно, тебе нужно найти себя. Я жду тебя в два часа на площади Прекрасного Мгновения, и ты должен быть вовремя!
– Хорошо, – сказал Миша Оно.
Он повесил трубку, залпом допил остывший кофе и пошел надевать шикарный костюм, состоящий из ярких цветных частей. Он повязал галстук и скоро был готов к дальнейшим приключениям.
– Гениально! Я могу умереть, – сказал Миша Оно и пошел в гости.
Лао умер. Миша Оно шел по улицам, насвистывая восторженные мелодии, приводящие его в благодушное состояние. Перед ним были сияющие улицы с разноцветными домами из стекла, вывесками и магазинами. У входа в аптеку сидел нищий и умиротворенно протягивал руку. От него пахло одеколоном и свежестью.
– Будь счастлив всегда, молодой человек! – радостно приветствовал нищий Мишу. – Подай немного денег.
– По-моему, вы богаче, чем я, – сказал Миша, усмехнувшись.
– Возможно, – ласково ответил нищий. – Но ведь я – нищий. Мне нужно подавать. Вам приятно достать монету из кармана, приятно сознавать свою нравственную высоту, приятно делать добро. Вы кладете ее в морщинистую руку. Вы не знаете моих доходов и никогда не узнаете, если не будете социологом, учетчиком или кем-нибудь из этой области, и вам всегда будет казаться, что вы осчастливили меня – а разве это не чудесно?
– Вы правы, я забыл, – сказал Оно, но потом добавил: – Однако иногда бывает приятней, наоборот, совершить что-нибудь мерзкое – например, убить вас. Мазохистические муки иногда сладостней рая.
– Конечно! – просиял нищий. – Но сейчас, как вам известно, убийство нищих не в моде. А следуя моде, вы ощущаете себя современным молодым человеком, имеете успех у женщин, и это прекрасно!
– Да, но часто бывает приятней как раз идти против моды. Вы говорите: убийство нищих не в моде. Я слушаю вас, а сам медленно приканчиваю вас, скажем, нанося вам бритвой глубокие и длинные раны. Я смотрю на вашу кровь, на ваш обезображенный облик, предвкушаю свою будущую казнь, чувствую, какой же я немодный, и испытываю истинное мазохистическое наслаждение. Разве нет?
Нищий задумался, потом сказал:
– Похоже, что вы достаточно умны для своих лет, мне даже трудно вам возразить. Что ж, выбирайте сами. Вы меня так озадачили, что я сам запутался.
Миша Оно задумался и думал минут пять. Потом он сказал:
– Я решил: я не буду вас убивать. Мне лень, и не то настроение. Сегодня солнце, тепло, синее небо и мне хочется быть добрым, трогательным и великодушным, поэтому возьмите мои деньги, и пусть умножатся ваши дни и мгновения!
Нищий взял деньги и растроганно вздохнул. Потом бросил их в мешок с другими деньгами и поправил свои изящные лохмотья, словно ожидая предстоящего шествия дам.
Миша Оно пошел дальше и действительно испытал некую умиротворяющую радость в соответствии с тем, что сказал человек, который был старше и наверняка опытней в удовольствиях, чем он. Город вокруг услаждал зрение и чувство родины своей красотой; верхи зданий блестели в небе, гармонируя с нерукотворной природой, и день только начинался. Миша пришел на площадь и тут же увидел человека, к которому он шел.
– Здравствуйте! – сказал человек. – С прибытием. Вы меня помните?
– Я должен вас знать и помнить, – ответил Миша.
– Меня зовут Иван Петрович Лебедев. Я решил занять вас чем-нибудь, ведь вы еще не определились.
– Я не помню, – сказал Миша. – Я проснулся.
– Это нормально, – улыбаясь, проговорил человек. – Мы пойдем с вами в гости, вы должны выбрать, вы должны кем-то стать. Кто вы?
– Не помню, – сказал Миша. – Я – никто, я – вообще.
– Вы должны выбрать, – улыбаясь, сказал Иван Петрович. – Пойдемте. Я приведу вас в интересную компанию. Вы можете остаться, можете уйти. Я развлеку вас. Вам скучно?