– Это несущественно, значит, перепутали кувшины. Ничего. В следующий раз обязательно будет алкоголь.
– Не сомневаюсь, – сказал Миша. – А каково третье таинство?
– Третье таинство я забыл… – пробормотал Семен, падая в кресло, закуривая трубку и настраиваясь на элегическое настроение. – Впрочем, это не суть важно. Я не помню… Какая-то долбаная чепуха… Извините…
Он громко зевнул и продолжил:
– Ачетвертое таинство тоже весьма обычно… Выпили, закусили, покурили… И… Теперь и до любви дело дошло… Ну, вы занимайтесь, а я посплю…
Он махнул рукой и закрыл глаза.
– Подождите! Постойте! – нетерпеливо крикнул Миша Оно. – Да при чем же здесь любовь?!
– При том, что она очень обычна… – сквозь сон проговорил Верия. – Что это просто… Это очень просто… Очень просто… Никакой тайны…
– Скучно так, – задумчиво проговорил Миша, наблюдая за голым мужчиной и полулысой женщиной, которые сейчас стояли друг напротив друга, рассматривая свою наготу. Они молчали и не двигались. Наконец полу-лысая сказала:
– Ну, давай, что ли…
– Подожди, – вяло ответил мужчина. – Я так не возбуждаюсь. Сними верх…
– Лень, – ответила женщина, садясь обратно в кресло. Мужчина стоял, теребя свой маленький членик. Верия громко храпел, Антонина во фраке еле слышно читала какие-то возвышенные стихи. Тут осторожный просительный голосок раздался откуда-то справа – это был Иван Петрович Лебедев. Подобострастно блестя глазами, он выговорил:
– А… Можно… Мне…
– Валяйте, – сказала Ольга Викторовна Шульман.
И тут, словно выстреливаемая пуля, Иван Петрович выскочил из своих штанов и прочей одежды, громко взвизгнул, словно лишающийся невинности молодой хряк, и бросился на полулысую Ольгу Викторовну наперевес, будто желая проткнуть ее и кончить прямо тут. «Ух!» – выдохнула она, принимая такое в себя. Тут же они замелькали, как персонажи порнофильмов на видеомагнитофоне, включенном на убыстренную перемотку, и невозможно было уследить, что случается и происходит, лишь слышались ритмические женские вопли и трудолюбивое пыхтенье Ивана Петровича. Глядя сверху, можно было подумать, что к его тазовой части приделали отбойный молоток, настолько по-ударному, с дробью совершался любовный процесс. Потом все заволокло огромным общим криком и, наконец, завершилось. Иван Петрович страстно, взасос, поцеловал свою даму и оторвался от нее в восторге. Она лежала, все еще дрожа и издавая стоны, а потом медленно прошептала:
– Любимый мой…
Разбуженный Верия открыл глаза и спросил:
– Что, уже все?
– Аа-х!.. – ответила ему Ольга Викторовна, потом выгнулась какой-то дугой, снова вздрогнула и тут же одним решительным движением порвала свою золотую блузку, из которой немедленно вывалилась прекрасная грудь. Иван Петрович встал на ноги, откланялся и сел на свое место.
– Чудесно! – вскричал Семен Верия совершенно бодрым голосом, неожиданно для всех. – Ну а теперь, товарищи, близится завершение нашего вечера, нашей службы… наших актов… Самое главное!
– Что это? – спросил Миша Оно, с завистью поглядывая на умиротворенно курившего Ивана Петровича.
– Это – смысл, товарищи! А смысл – это смерть. Сейчас мы совершим жертвоприношение.
Все молчали, только Афанасий Чай в своей шубе дико засмеялся.
– Одного из нас сейчас нужно убить, товарищи, и вы наглядно увидите, как он полностью, до конца сдохнет и никуда не переродится. А убьем мы сегодня… – тут Верия задумчиво осмотрел все общество, задержав взгляд на Мишином лице, – пожалуй, вас, Иван Петрович.
– Что? – спросил тот. – Нет, я не могу… Мне сегодня нельзя.
– Тем лучше! – крикнул Верия. – Вы – человек пожилой, но еще не старый, не младенец, поэтому приносить вас в жертву нелогично. Кроме того, вы не муддист. Значит, именно вы лучшая кандидатура.
– Не надо, стойте… – пробормотал Лебедев, пятясь к двери.
– Держать его!
Тут же двое мужчин, проявив неожиданную быстроту и смекалку, схватили Ивана Петровича под мышки, ударили его несколько раз по морде, удовлетворенно отметив выступившую из губы кровь, и прислонили к стенке с черным кругом, не отпуская ни на миг.
– Не стоит! – жалобно проговорил Иван Петрович, слегка шепелявя из-за крови внутри рта.
– Необходимо, – заботливо сказал Семен Верия, доставая длинный тонкий нож, похожий на спицу. – Сейчас мы все, товарищи, будем наблюдать сцену умирания. Вообще чрезвычайно любопытная сцена, надо вам сказать! Я где-то читал, что главный смысл состоит именно в моменте умирания, а особенно хорошо это видно при публичной казни. Тогда кто-то может успеть «схватить», «поймать» переход, эту грань; для этого и существуют казни, чтобы «протащить» момент смерти в реальную для нас действительность. Но он ускользает от нас, уходит, как рыба из протянутой к ней в воде ладони, как нечто не существующее и никогда не бывшее, как воспоминание о разгаданной тайне. А?
– Ну конечно, – сказал Миша Оно.
Во время этих рассуждений Верия твердо сжимал свой нож, постоянно готовый осуществить данную ножу миссию в этом мире. Иван Петрович плакал и шептал:
– Не надо убивать меня, я создан только что, я люблю свою жизнь!
– Верь в то, что не воскреснешь! – торжественно сказал Верия.
– Верую!
И Семен Верия медленно-медленно вонзил свой нож в сердце Ивана Петровича. При этом он говорил:
– Вы видите его лицо, ему все хуже и хуже, кажется, что есть некий переход, боль, кошмар; он будто становится жидкостью, чтобы после газообразной стадии стать бесплотным эфиром; он словно видит все тайны, весь мир и истинных богов; видит картинки всей своей жизни, некий лиловый блеск где-то внизу; черную трубу, угасание, выход, и… Смерть! Все кончено, это был простой физиологический обман; его больше не существует. Слава Великой Мудде!
Верия гордо выдернул нож из мертвого тела. Он отступил, убитый упал лицом вперед, и на черном бумажном круге остались пятна крови. Все остальные стояли молча, думая о тайнах и смыслах, и что-то высшее роилось в их душах и сущностях, словно приобщая их к себе.
Миша Оно отвернулся и стал тихо плакать. Потом он сказал:
– Я не верю вам, он не исчез, он вернулся к себе!
– Посмотрите сюда! – жестко сказал Верил. – Его нет здесь. Это просто мертвое тело!
– Да, – ответил Миша. – Но я знаю, кто он теперь. Его зовут Леопольд Эльясович Узюк, и он не в вашей власти.
– Это чепуха! – насмешливо заявил Верил. – Иван Петрович Лебедев умер.
И так все происходило. Посреди размалеванной настоящими символами комнаты, наполненной сумасбродными набожными людьми, стоял Миша Оно и сладостно грустил, вспоминая свою предшествующую пустоту и настоящее непонимание серьезности всех вещей, что были вокруг него. Он, наверное, был абсолютно правоверен и предан обязательной для всех идее, поскольку не чувствовал ни страха, ни особенного интереса к своему наличному бытию; и лишь грусть сейчас охватывала его от только что совершенного умерщвления друга, который так недавно насладительно крутил руль в машине на длинной пустой дороге. Миша совершил вдруг совершенно четкий поворот кругом и медленно пошел в сторону коридора и двери, желая покинуть это время и место своей истории, чтобы нечто новое, приготовленное ему где-нибудь еще, поскорее приняло его в свои неизвестные объятия. У двери человеческие руки схватили его плечи, Миша повернулся и увидел Афанасия Чая в шубе, который проникновенно улыбался и, кажется, был так же грустен и элегичен.
– Пойдемте быстрее отсюда, мне это надоело, сейчас приедут органы охраны порядка, а мы не в том состоянии, чтобы завершить день в камере, пахнущей сыростью и несвободой. Я предлагаю вам вместо этого небольшое развлечение, пойдемте, пойдемте, пойдемте…
– Эй, вы! – раздался вдруг зычный голос Семена Верил. – Куда это вы собрались? Стойте, а не то…
– Побежали! – крикнул Афанасий, выталкивая Мишу из квартиры на лестничную площадку с силой злого хозяина, вышвыривающего гостя взашей после глупой ссоры. – Быстрее, иначе все!
Они засеменили вниз, слыша, как разъяренные муддисты бегут за ними, перемежая ругательства с собственными литургическими словами. Миша с Афанасием выскочили наружу, немедленно подбежали к лиловой машине, сели в нее и тронулись с места прямо перед носом у преследователей; и из-за рычания мотора они услышали только «касарюру!» из всех проклятий, которые посылал им Верия, а в стекло заднего вида можно было узреть печаль на лице голой Ольги Викторовны, но скоро все исчезло. За рулем сидел Миша, они ехали назад по тому же шоссе, и где-то вдали был Центр.
– Чудно! – воскликнул Чай. – Как мы их?
– Нормально, но я не понимаю вас. Вы ведь такой же?
– Разве у нас может быть что-нибудь такое же? Все есть только то, что есть, и, потом, мне стало скучно. Вообще, для меня это несерьезно, я – другой.
– А кто вы? – спросил Миша.
– Я – наркоман, – гордо сказал Чай. – И не обычный ширяльщик, а – Почетный Наркоман Отчизны, Кавалер Ордена Хрустального Шприца второй степени, неоднократный рекордсмен мира, как по самой большой дозе, так и по скорости попадания в вену; также мне принадлежат многие рецепты наркотиков, очень высоко оцененных на дегустациях и вошедших в рацион самых придирчивых гурманов в нашей области… В своем деле я большой авторитет!
– Понятно, – сказал Миша.
– А вы пробовали когда-нибудь наркотики? – лукаво щурясь, спросил Афанасий Чай.
– Не помню… Может быть… Что-то курил… Пил… Ел…
– Это – чепуха! – засмеялся Чай. – Если у вас есть желание и вам позволяют ваши этические и эстетические установки, я могу угостить вас своим лучшим произведением. Последние лет восемь я немного отошел от общественной шумной жизни, от турниров, от исследовательской деятельности и, тихо живя в своей характерной квартирке, ежедневно употребляю то, что я вам собираюсь предложить… Это чудесная штучка! Я думаю, вам должно понравиться. Вы согласны?
– А… это не вредно? – спросил Миша. – Привычки не вызывает?..