– Я хочу съесть «бифштекс-аркебузу», – сказал Белый, благоухающий приятным ароматом.
– Я съем «змею под шубой», – твердо заявил Миша, для большей ясности слегка стукнув указательным пальцем по столу.
– Вкусно! – воскликнул Артем.
– Официант, – крикнул Миша.
Они сделали заказы и попросили вина, которое было немедленно принесено со льдом и фруктами. Артем Белый взял кусочек ананаса, откинулся назад в своем мягком, почти кресельном, стуле и сказал, отхлебывая крошечный объем вина:
– Ваши сентенции, дружок, отличаются от творений великой Антонины Коваленко, но у нас ведь свободная зона!..
– Знаю, – ответил Миша. – Пока что здесь приятно. Я не читал Коваленко, но, кажется, ее практическая деятельность была более успешной.
– Еще бы!.. – усмехнулся Артем, кладя в свой бокал кусочек льда.
– Но мне кажется, до-коваленковская эра была более любопытна. По крайней мере, существовали настоящие тайны, и не нужно было изощряться, как сейчас…
– Да что вы! – перебил Мишу Артем. – Впрочем… Жить с мыслью о подлинной смерти… Вы меня извините, но это прямо какой-то муддизм. Хотя наверняка и в этом есть своя правда…
– А вы точно знаете, что смерть – подлинная?
– Я верю в это, – улыбнулся Белый. – Впрочем, оставим эту беседу. Расскажите лучше о себе. Ведь вы молодой человек! Вы уже определились?
– Я не помню, – сказал Миша. – Я еще не нашел себя.
– Займитесь высшей деятельностью! Это лучше всего.
– Что это?
– Искусство! – воскликнул Вельш, и тут же официант принес красивые блюда, от которых шел чудесный аппетитный запах. Артем почесал свою красную звездочку на левом виске, взял нож и вилку и немедленно приступил к поеданию своего блюда. Миша тоже отрезал кусочек и съел его.
– Каким искусством вы занимаетесь? – спросил он.
– Я – писатель, – ответил Артем. – Я – писатель-акциденциалист. А мои друзья делают абсолютно любое искусство из чего угодно. В этом и есть подлинная прелесть: в свободе! Впрочем, дайте мне поесть.
И Миша Оно, с истинным наслаждением поглощающий свою трапезу, наблюдал за серьезно жующим Артемом Велынем с чувством приятного любопытного восторга, который настигает радостное существо перед наступлением чего-то нового и интересного, будь то начало другой жизни, или обретение тайны, или открытие какой-нибудь игры; и Артем вежливо улыбался, словно желая продемонстрировать свою наполненность каким-то настоящим занятием, доставляющим ему высшую степень смысла, удовольствия и прелести, и как будто был вполне готов к рассказу и агитации за свою деятельность, которая наверняка могла увлечь Мишу и прибавить ему счастья в следующих мгновениях. Доедая бифштекс-аркебузу, Артем хитро улыбался, поглядывая на Оно, который совершенно серьезно смаковал каждую частичку своего блюда. В конце концов Артем закончил есть, бесшумно выпил немного вина и спросил:
– Вы желаете что-нибудь узнать?
– Что такое акциденциализм? – сказал Миша, тоже отставляя от себя пустую тарелку и быстро выпивая вино.
– Это направление в искусстве, – уверенным тоном проговорил Белый. – Вы хотите, наверное, знать, в чем его отличие от других течений?
– Может быть, – сказал Миша.
– Все очень просто, дружок. Все ваши течения описывали и изображали очень важные вещи. Самые главные тайны и занятия были придуманы и воспеты искусством; любые миры и ситуации, в которых можно жить и путешествовать; любовь и все высшее, и прекрасные ужасы разных смертей и убийств…
– Я знаю этот мир, – сказал Миша.
– Чудненько! Но акциденциалистов все это не интересует. Акциденциализм описывает как раз совершенно неглавное и ненужное; то, что вообще можно не замечать и проходить мимо; все несущественное и неважное, короче, всякий там маразм.
– Это может быть искусством, – сказал Миша.
– Конечно! Это должно стать самым лучшим искусством! Это есть новое слово! Штучки, дрючки, разве это не замечательно?
– Я не знаю, – сказал Миша. – Прочитайте мне какое-нибудь акциденциалистское произведение.
– Пожалуйста, – ответил Белый, выпив вина. – Вот вам мое стихотворение «На смерть А. К.»:
Пылинка с таракана попала
В мушиный экскремент.
Завязнув там, она колебалась
На перемещеньях воздушных.
А потом сверху частица плевка
Утопила созданный случаем союз,
И экскремент смешался со слюною,
И пылинка была внутри.
– Вы не талантливы, – сказал Миша Оно. – Мне это не очень нравится.
– Вы ничего не понимаете в искусстве! – возмутился Артем и сокрушенно выпил залпом все свое вино, тут же налив себе снова. – Почитали бы вы мой роман «Описание всех неровностей, вмятин, царапин и природных древесных линий моего письменного стола»! Это – признанный шедевр!
– Он напечатан?
– Нет, что вы, акциденциализм – подпольное искусство, которое не понятно почти никому. Хотя сейчас есть надежда…
– Я прочитаю, – сказал Миша. – Это большой роман?
– Двести шестьдесят пять страниц! – гордо ответил Белый, снова выпивая полный бокал. – Я же вообще прозаик, стихи у меня плохо получаются. Самый лучший сейчас поэт – Антон Дзерия. У него есть классическое произведение «Ода на поворот туловища налево с одновременным наклоном головы вниз»… Там, как же…
………………………………………..
Как след зверей, идущий влево,
Невидный твой протянут шлейф
Сквозь вниз повернутого зева,
Который одарила б Ева,
Когда б ей дан был вечный кейф…
Дальше я не помню…
– Это ничего, – сказал Миша.
– Вам нравится?
– Так, – сказал Миша. – Нужно почитать глазами. – Тогда пойдемте в гости! – обрадованно заявил Белый. – Еще вон ту девушку возьмем!
Миша Оно обернулся и увидел девушку с самым лучшим для себя лицом. Она сидела и смотрела на них.
– Вы пойдете в наши прелестные гости? – восторженно крикнул ей Белый.
– Да, – ответила она. – Меня зовут Антонина. И так все происходило.
Наверное, кто-то не умер. Опять были гости, и этот вечный мятежный мир, имевший различные цели и причины, обернулся разбросанной по углам и стенам полушумной самодостаточной вечеринкой с художниками и женщинами, пьющими алкогольные напитки; задумывающимися о сути того, что вокруг, и беседующими между собой об упоении этим временем, которое произошло здесь, сейчас и предоставило им все, что они готовы взять и использовать. И какой-то мальчик вешался в другой комнате из-за несчастной любви, срываясь прямо с губительной веревки, и его откачивали ромом и успокаивали историями о глобальности бытия; а косвенно виновная дама удивленно смотрела себе между ног, пытаясь прочертить нужную и жгучую связь между явленным воплощением своей любви, готовым к приключениям и самоотдаче, и тяжелым некрасивым уходом в таинственные глубины личных возможностей этого несимпатичного ей мужского существа. И мальчик лежал на подушке, никнул, испытывая кайфовый катарсис, и блаженствовал, осознавая свой новый статус. Его однополосая бычья шея живописно вздрагивала, когда он глотал какую-нибудь жидкость или кусок вкусной пищи. Прекрасная музыка была еле слышна повсюду, и кто-то танцевал посреди всего остального, обнимаясь и говоря умные слова. Миша Оно, выпив некий напиток, сказал:
– Мне нравится чувство наплевательского единства, восторженных бдений, завистливой активности, которое так присуще всему вашему великолепному сборищу. Ура!
– Выпьем! – говорил представленный Оно Дзерия. Они чокались, потом брались за руки и начинали прыгать по комнате, крича при этом глупости.
– Миша, – говорил Антон. – Напишите шесть книг! Будьте с нами!
– Я не нашел еще себя, – серьезно отвечал Миша Оно, делая жуткую рожу для какой-нибудь дамы в очках. – Все это серьезно, как и прочие вещи. Я рад написать нечто, но я не умею. Возможно, и стану художником без слова.
– Прелестно! – кричал Петр Эльясович Нечипайло. – Это – эссенциальный акциденциализм!
– Не эссенциальный, а субстанциональный, – тихо поправила его Ксения Шульман.
– Я знаю, но это некрасиво.
За столом были салаты и бифштексы, и хлеб, словно источник вдохновения, тоже лежал здесь. Кто-то приходил, чтобы съесть наиболее красивую часть еды, и снова уходил вглубь гостей, растворяясь в привычных занятиях и разговорах. «Это опять гости, это главное занятие, – подумал Миша Оно, наблюдая за перемещением разнообразно одетых тел. – Гости охватывают меня раненой прелестью пойманного дикобраза, свирепостью морских костров и кресельностью личного бессмертия с чашечкой кофе в руке». Он стоял сейчас, прислонившись к красивой стене, на которой был нарисован некий непонятный знак.
– Акциденциализм – это не то, что ты думаешь, – говорил в это время Дзерия, склонясь над лежащим на диване Велыием. – Все твои реалии ограничиваются анально-половой зоной, и это, конечно, клево, но лично мне ближе акциденциальная трансформация культуры, а культура, как ты знаешь, асексуальна и совсем не знает подлинности умирания, совсем как наша действительность.
– В таком случае предметом культуры может стать все что угодно, и именно культура является в данном случае «фекализатором» экзистенциальных достижений, отвечал Велын, поедая бутерброд.
– О каких достижениях можно говорить в условиях свершившейся победы над таинственностью сущего? Я знаю, что ты можешь обвинить меня в верноподданничестве, но что конкретного ты можешь возразить?
– А если это не так?! – улыбаясь, воскликнул Белый, доев последний кусочек бутерброда.
– А здесь – у тебя и у меня – что?!! – крикнул Дзерия, коснувшись красной звездочки на своем левом виске. – Что это? Короче, я уверен, что сейчас главная задача состоит в создании, сотворении ничтожного микромира, поскольку все великое уже сделано, и не нами. Это и есть цель акциденциализма. Создание искусства – понимаешь ты это? А искусство есть прекрасное…
– Я знаю, – сказал Вельш. – Прекрасное пустое.