– Нет, друг мой, – улыбаясь, проговорил Антон Дзерия. – Оно есть все, оно есть реальность, ты сам знаешь это! Даже твой друг готов заняться им!
– Нет, я не буду, – вдруг сказал услышавший всю эту беседу Миша Оно. – Я не нашел себя, не помню и не знаю.
– Но что есть лучше? – спросил Антон.
– Ничего.
Миша вдруг подпрыгнул и стал танцевать со страшной силой, словно пытаясь сломать какой-нибудь предмет рядом с собой. Гости с истинным удовольствием смотрели на его гневные исступленные ужимки и прочие па, которые напоминали битвы с невидимым злым существом. Вдруг раздался хлопок в ладоши и неожиданно смолкла музыка. Миша Оно затравленно стоял посреди наблюдающих его людей, вышла хозяйка всего помещения и весело произнесла:
– Я прошу вас прослушать произведение одного нашего нового человека, который, по-моему, очень талантлив. Его зовут…
– Меня зовут Андрей Уинстон-Смит, – сказал некий человек, вышедший в центр комнаты вместе с листком бумаги в руках.
– Я поклонник философии Федорова, – сказал он значительным тоном. – Я написал стихотворение в прозе, и меня попросили прочесть его вам вслух.
Все присутствующие с любопытством сели на пол и на стулья и приготовились слушать этого человека. Он прокашлялся, развернул свой листок и прочел:
«Однажды особь выпустили наружу. Поправив манжеты и выпив кофе, индивидуум сел в кресло и положил ногу на ногу. В глубине сознания раздавался еле слышный поток схлынывающей пустоты, хаотических устройств, которые, подобно угрожающему безумию ночных бабочек, когда-то облепляли тело и душу единой сферой ненужных чувств и нерешенных вопросов. Лишь загадочная улыбка напоминала о последовательно проведенном ряде компромиссов, сжигающих все неприятное внутри. Снаружи появился некоторый блеск – и больше ничего. Кофе обладал радостным вкусом, кресло было пушистым и мягким, цилиндр, словно вальяжный гость, застенчиво притаился на вешалке, а впереди ждал еще неоткрытый Китай. Трагедии и основные вопросы приобрели непередаваемое чувство милой реальности и прочно встали на почетное место в красивом шкафу среди прочих предметов – когда-нибудь их можно будет взять оттуда, словно антикварную книгу, бережно смахивая пыль рукой в белой перчатке. И все это присутствовало будто всегда и в первый раз – даже простая весна с легкостью расщепляла атомы поисков смысла и создавала целостное и циничное восприятие окружающего – особь вступила на нечестный путь. Чашечки, побрякушки и прочий кайф вытеснили основу личности – как будто в самом деле можно было стать ближе к телу и придумать новые тайны.
– Чистая работа, – сказал то ли Бог, то ли врач, любуясь на свое создание, которое уже не волновалось о высших смыслах, заключенное в уверенность собственных смеющихся слов».
Человек закончил чтение, положил листок в карман и отошел к стене. Остальные люди молчали какое-то мгновение, потом Степан Узюк сказал:
– Ну… Клево, особенно – про «радостный вкус» кофе.
– Мне не очень понравилось, – сказал Антон Дзерия.
– Ну почему, – задумчиво проговорил Белый. – Тут присутствует полная ясность выражения, то есть задача абсолютно адекватна тексту.
– Ясность – это же не главное, – сказал Дзерия. – Это должно быть искусством, независимо от того, насколько текст ясен или, наоборот, полностью темен.
– Я не говорил о ясности текста! – воскликнул Артем. – Я говорил о ясности изложения своих мыслей, своих идей… Которые, надо сказать, здесь довольно акциденциальны.
– Я не заметил здесь акциденциализма, – сухо сказал Антон. – Давай спросим у третьего человека. Миша, как вам этот текст?
– Я ничего не понял, – сказал Миша.
– Вот видишь! – хором крикнули Дзерия и Белый, повернувшись друг к другу лицами. В это время в дверь раздался громкий стук, прекратившийся только, когда хозяйка повернула ключ в замке. Немедленно в квартиру вошло пять людей в серых костюмах с наглыми лицами.
– Здравствуйте, – вкрадчиво сказал один. – Мы – служба охраны порядка. Мы ищем акциденциалистов.
– Это мы! – опять же хором ответили Антон и Артем.
– Ага! – довольно сказал человек в сером. – Если не ошибаюсь, Дзерия и Белый?
– Да. Что вам угодно?
– У нас есть приказ о вашем расстреле. Конечно, мы живем в свободной зоне, но для того, чтобы реальность не превращалась в слишком уж скучный рай, необходимо совершать иногда такие вот вещи, которые более подходят этим гадам-тоталитаристам.
– Вы не имеете права! – гневно крикнул Артем Белый чистым, возмущенным голосом.
– Конечно, – ответил главный из вошедших. – Но прошу вас понять правительственные мотивы. Никакая система не может выдержать долгого существования, если она будет следовать только собственной логике и ни в коем случае не отступать от своих железных правил. В этом случае она просто уничтожится от собственной герметичности, от заорганизованности. Поэтому каждая, самая совершенная структура – а в данном случае именно таковой является наша свободная зона – должна выкинуть что-нибудь эдакое, как вот, например, назначенный на сегодня расстрел акциденциалистов. Это просто необходимо для процветания всех нас, а кроме того, вам вообще дается редкая удача испытать счастье смерти за собственные убеждения. Если хотите, мы можем вас сжечь на медленном огне.
– Это безобразие! – закричал Дзерия, оглядываясь зачем-то. – Я сегодня не готов, я должен осознать всю глубину происходящего и написать стихи…
– Вы осознаете всю глубину при первой же прямой угрозе, – веско сказал один из серых людей и вынул револьвер.
Дзерия посмотрел на ствол, представив, как безжалостная несправедливая пуля пронзает его наполненный салатами поэтический живот, и восхитительно ужаснулся этой натуральной сцене, которая должна была вот-вот произойти; но тут мысль о слишком поспешной гибели снова охватила его, и он твердо сказал:
– Это будет истинным насилием. Вы должны были предупредить.
– Я тебя сейчас изнасилую! – зло сказал какой-то серый человек, похожий на мрачного садиста. – Задушил бы тебя, гнида!
– Тьфу! – презрительно плюнул Антон ему в рожу. Тут же этот человек бросился на Дзерия и быстрым ударом поверг его на пол. Потом он произвел ряд жутких ударов ногами и руками, в результате которых Дзерия оказался полностью избит и окровавлен, а потом с жуткой улыбочкой достал из кармана опасную бритву и стал осматривать какое-нибудь место на антоновском теле, которое можно первым покорежить и порезать.
– Назад! – вдруг крикнул начальник. – У нас приказ: расстрелять! А вам, Лебедев, объявляю строгий выговор второй степени.
Человек, похожий на мрачного садиста, с большой неохотой отошел от объекта своих насильственных наклонностей и вытащил большой черный пистолет. Антон Дзерия медленно встал, показав всем свой разбитый рот и искалеченный нос. Белый с большим страхом смотрел на все происходящее.
– Милый мой, умрем за искусство! – сказал он Антону, но тот только харкнул кровью в угол.
– Ладно, – сказал начальник. – Пора кончать с вами. А ну-ка, к стеночке! А вы, мои ребятушки, доставайте пистолеты и цельтесь ими в жизненно важные точки тела.
Немедленно образовалась классическая расстрельная картина в этой комнате, напоминающая замечательные ужасы знаменитых казней и гнусных убийств в упор, когда и жертва и виновник событий испытывали нечто поистине запредельное и подлинное, совсем как при первом видении света; и понимали абсолютную убедительность этой прекрасной настоящей минуты, которая наступит прямо сейчас.
– Я… – сказал Артем Белый и тут же упал, сраженный четырьмя пулями, внедрившимися в его шею, в грудь, в пятку и в живот. Сверху на него свалился ойкнувший Антон, тут же умерший от попаданий в головной или сердечный центр. Четыре секунды спустя скончался и Велын.
– Свершилось! – гордо заявил начальник и нарочито засмеялся. – Больше нет у вас акциденциалистов?
– Нет, – мягким тоном ответила хозяйка. – Мы все другие.
– Чудно! – воскликнул начальник. – Только я забыл зачесть приказ. Он звучит примерно так: «За выпячивание несущественных сторон реальности, изображение глупостей, общий грязный поклеп на всю действительность в целом и прочий маразм членов объединения „акциденциалисты“ расстрелять на месте». Жаль, что они не услышат этих приятных слов. Интересно, кем вы стали, дорогие…
Начальник замолчал, сделал серьезное лицо и даже всхлипнул. Но потом он посмотрел на Мишу Оно и спросил:
– А ты кто такой?
– Я – никто, – ответил Миша. – Я не нашел себя.
– Это запрещено, – сказал начальник. – Все должны кем-то быть. Будь с нами!
– Я не хочу никем быть, – ответил Миша. – Я ничего не помню.
Какой-то маленький серый человек подошел к нему и сказал:
– Я – член общества радующихся самоубийц. Присоединяйся к нам, и ты станешь собой!
– Как? – спросил его Миша, сложив руки на груди.
– Ты видишь окно, ты видишь высоту, прыгни в окно, прыгни отсюда, прыгни… И тебя поддержат.
– Пошел ты! – презрительно сказал ему Миша Оно.
– О, ты! – патетично воскликнул начальник. – Я уважаю твою убежденность, твою смелость, твой долг, твой взгляд! Но ты должен кем-то стать, ты должен быть, ты должен стать. Твое счастье, что я не настоящий служащий, что мы не охраняем порядок, что мы ведем себя как гнусные преступники, что на самом деле мы писатели-субстанционалисты, и мы всегда спорили вот с ними, и мы им противоположны, мы описываем только самые главные вещи: только Бог, только смерть, только истина, только любовь, только сущее – вот предмет искусства: это тайна, это бытие, это слава, это все. И мы решили их прикончить, что и было сделано, но ведь сказано где-то, что кровь – высший дух? Будь с нами, ты; надо кем-то быть; иначе ты тоже умрешь и превратишься непонятно в кого; скажи, кто ты: кто есть ты?!
– Я люблю, – сказал Миша Оно, показывая на Антонину, найденную в ресторане.
– Да, – тихо сказала она, идя к нему сквозь комнатное пространство, людей и трупы.