Сказав все это, Иван Петрович залпом выпил свою рюмку и рухнул на стул.
– Спасибо, – крикнула сквозь начавшийся шум Ольга Викторовна. – Это интересная мысль, но я люблю и нереальность тоже. Вот за это и пью!
Она выпила залпом свою желтую жидкость и съела помидор.
– Вот это-то мне и не нравится, – тихо сказал Миша Оно, выпивая свой напиток. После этого он встал из-за стола и начал выходить вон.
– Куда ты? – удивленно спросила Антонина.
– Сейчас, – прошептал Миша и ушел.
Он достиг двери, открыл ее и вышел на улицу, на которой все было как всегда. Улыбающийся ефрейтор поклонился ему и сказал:
– Вы уходите?
– Я не знаю. Все ясно. Мне все надоело! Я хочу чего-то еще.
Что-то произошло. Иллюзии, попытки создать историю и желание сотворения страсти пробовали сделать что-то, но ничего быть не могло.
Миша Оно шел по бескрайней улице, и на душе его было печально и светло. Вокруг стояли великие дома со светом и огнем, и бывшие Владимиры и Лао сидели везде, обращенные в Месропов и в Миш и в другое произвольное имя; восторженные фонари удачно заменяли солнце, разные предметы путались друг с другом, как волосы в бородке вождей, и другие улицы зияли, как все что угодно в этой реальности, затаившей все.
– Хей, мама, бры-бры-бры! – воскликнул Миша Оно, обращаясь к первому попавшемуся нищему на бульваре.
О, эта единая жизнь цвела повсюду, как возможности и достижения, переходящие сами в себя; и индивид должен был быть здесь, изумляясь присутствию всего существующего, и печалиться своему собственному постепенному исчезновению из мига, который можно истинно ощущать, и некое существо, очутившееся тут, село в кресло и положило ногу на ногу, и вдали ждал еще неоткрытый Китай, а это был нечестный путь. Неужели при возвращении нужно встретиться с женщиной или с дочерью? Или не быть?
– Кто… – печально размышлял Миша Оно, шагающий по асфальту с гордостью завоевателя новых миров. – Почему я должен выбрать что-то, а не все, ограничить себя стеной вместо пространства; вообще – выбирать, а не вбирать, получить конкретность вместо всеобщности?
Все существует; мне нужны новые задачи, создающие новые иллюзии; кто-то считает, что истина есть другое, а не новая ступень иллюзии; зачем мне эта дифференциация, разгадка, бред? Я могу это сделать, но мне надоело быть таким. Мне нужно все, я есть вообще, мне мало гениального пива в лунную ночь, которое струится в шашлычном камине снежного цилиндра любви. Я хочу целовать девушку в губы, чувствуя абсолютную реальность, присутствующую и здесь и везде; я хочу видеть небо в чашечке цветка, находясь на истинном небе, которое включает и этот цветок, я мечтаю о тайнах, желая их создать, а не разгадать; я хочу любви, которая не может быть воплощена в теле, душе или вселенной, я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы не возрождаться; я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы воскреснуть в любом рае, я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы воскреснуть в любом теле или облике; я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы воскреснуть опять и опять; я не хочу умирать вообще, я хочу умереть; смерть есть высшая степень жизни, ее нет; я хочу умереть, чтобы быть богом, чтобы никем не быть; и чтобы это было одновременно. Я ничего не хочу. Ничего не было, все было, и посередине. И посреди – смысл, тайна, переход, ступень, любовь, миг, мгновение, я, мой палец. И Кибальчиш, и Чай, и Коваленко, и «глюцилин». И что означает весь этот бред. И мой бывший «копец». И мой будущий отец. А я иду гулять, а улица не имеет края, как степь, а моя миссия высока, а я не знаю, не помню, нельзя, нет. Мое прибежище есть Мудда, она живет во мне всегда; я верю в истинное чудо: не возрождаться никогда. Наверное, и Бог в это верит, но так возлюбил мир, что стал женщиной. И он сотворил девочку с некоей фамилией, и она, написав свои слова, пошла в туалет. Однажды был Александр Иванович, и этот мир расцветал, как яблоня или просто цветок; и я так люблю реальность и каждый ее феномен, что готов зарезаться от восхищения Степаном Яковлевым или Нечипайло. Я не знаю, насколько я шокирую и удивлю вас, если скажу вам, что этой мельчайшей частицей был я. Конечно, у меня есть задача, цель, миссия и прочее; но я ее люблю, как собственный карман или очертания пейзажа из окна Коваленко. Я так хочу чего-то конкретного, что больше всего на свете хочу всего вообще; и я сам – вообще, и дом – вообще. Мое чудо еще ждет своего создания, но я счастлив быть и не быть, испытывая прелесть этой дихотомии. Когда меня жгли на огне, распяв на решетке, разве я не был счастлив, испытывая наслаждение, равное женскому оргазму? Разве Лебедев не стоял тогда надо мной? Разве это имеет хоть какой-нибудь смысл? Разве это не бред, дружищи? Разве, разве? Надо идти направо, мне все равно, словно мне, и мандустра есть причина творения.
– Кончай свои речи, гнида! – сказал толстый человек, вышедший из переулка. – Я знаю, кто ты такой и что тебе надо. Ты есть никто, а это запрещено, поэтому ты пойдешь со мной и займешься деятельностью.
– Что я должен? – радостно спросил Миша Оно, как только что крещенный язычник.
– Работать, гнида! Никто должен работать. Ты будешь раздвигать «пупочку», дружище, и это как раз для тебя, Михаил Васильевич!
– А как же истина? – спросил Миша, трепеща. – Как же тайна, честь и восторг?
Толстый человек плюнул направо, топнув ногой, взял Мишу под руку, посмотрев вдаль, и мрачным низким голосом медленно проговорил:
– Все уже придумано, мой брат. Истина здесь!
Ничего не было… Попытки и поползновения создать что-то другое пробовали достичь некоей новизны в сочетаниях любых маленьких частиц меж собой, но и так уже все было, а остального не дано. Толстый человек отворил дверь в зеленый барак и втолкнул туда Мишу Оно, как в камеру.
Дверь отделяла внешнее от внутреннего, разграничивая барак и остальной мир, как межа. Оно оказался внутри, не почувствовав изменений.
Толстый человек вталкивал Мишу своей большой рукой, и восхитительная злость исходила от него, как личный запах или обаяние; и Миша чувствовал себя бесправным рабом, потерявшим все, кроме внутренней свободы, но и эта свобода была не нужна, поскольку раб должен быть истинным рабом, так же как карандаш должен рисовать и сабля – рубить, а всякая дисгармония в таких вещах неприятна и не дает радости и удовлетворения. И Миша Оно смиренно стоял, готовый пасть на колени и просить прощения или же мыть ноги господину, благодарно принимая удары в свою рожу.
– Спасибо, – сказал Миша, поклонившись.
Перед ним была комната с железными кроватями, и на них сидело пятеро мрачных мужчин. Они встали, окружили Мишу и протянули ему руки, представляясь.
– Коля!
– Вася!
– Саша!
– Петя!
– Ваня!
– Миша! – ответил Миша, пожимая руки.
– Меня зовут Дима, – пробурчал толстый человек, подходя к железной кровати и садясь на табурет. – Здесь будешь спать, столовую тебе покажут. Новый член нашей бригады!
– А что я должен делать? – спросил Миша счастливым голосом.
– Работать, дружище, я же тебе сказал. Раздвигать «пупочки».
– А зачем их раздвигать? – спросил Миша, посмотрев направо.
Дима поднял глаза, изобразив презрительный взгляд, который обращают на идиота, с целью сказать ему, чтобы он не испражнялся на стол, и отчетливо произнес:
– Чтобы они были раздвинутыми! Понятно?
– Понятно.
– До свиданья, – сказал Дима, немедленно встал и вышел вон из барака.
Миша Оно сел на его место, сложив на животе руки; члены бригады разбрелись по кроватям, и Саша сказал Мише:
– Ложись, отдыхай, все равно контейнера пока что нет. Ты откуда?
– Я не помню. Но я был в свободной зоне и еще играл в боцелуй…
– Это прекрасно! – восхитился Саша. – И у нас хорошо. Знаешь – вот когда раздвинешь «пупочку», погрузишь ее в штабель, сядешь на лежащий рядом швеллер, закуришь, задумаешься, отдохнешь… Такой кайф! Ничего не надо больше. Руки отдыхают, спина тоже… Прислонишься к стенке… Размышляешь о Боге, или о женщине, или об одежде, или о себе. И сигарета тлеет, и хочется, чтобы она не кончалась. И так хорошо…
– Атуттебе кричат: «Пришел контейнер!» – насмешливо вмешался Коля.
– Ну и что, – лирическим тоном продолжил Саша. – Всякое бывает. Но ради этого мига я готов раздвигать в два раза больше «пупочек».
– Ловим тебя на слове! – одновременно крикнули Вася и Коля.
– А я и не скрывал этого! – ответил Саша, ударяя кулаком по подушке.
– Вот и чудно! – вдруг крикнул вошедший Дима. – Подъем, козлики! Пришел контейнер.
– Тьфу, мы только легли… – недовольно буркнул Коля.
– Ничего! Только легли – только и встанете, раз-два, и вперед…
– Это гениально, – сказал Миша Оно и вскочил с табурета, встав «смирно».
– Вот видите, – проговорил Дима, показывая на Мишу толстым указательным пальцем. – Какой у нас новый член!
– Ты что, работник, что ли, охрененный? – провокационным тоном спросил Вася. – Ночью мы тебя научим, как должны вести себя новые члены!..
– Если с него упадет хоть один волос, – твердо сказал Дима, – я вас всех отправлю на месяц на тыквы! Понятно?
– Тоже испугал….
– Ты хочешь уже сейчас на тыквы? Встань, когда с тобой разговаривает заведующий бригадой!
Вася встал, пробормотав что-то ругательное. Дима посмотрел на него строгим выразительным взором, потом отошел. Проходя мимо Миши, он тихо сказал:
– Ночью ко мне приходи. Ну их, это быдло!.. – Говоря это, он легко ущипнул Мишу за задницу и хитро улыбнулся, подмигивая.
В конце концов вся бригада вышла из барака и подошла к какому-то красному низкому зданию, около которого стояла грузовая машина с контейнером.
– Вот он, контейнер-то! – воскликнул Саша, хлопнув в ладоши.
Контейнер был коричневым и ржавым, и фонарь, висящий рядом, тускло высвечивал его потрескавшуюся, облупленную поверхность.
– Я открою! – крикнул Саша, забираясь на машину и раскручивая серую проволоку, закрывающую дверь контейнера. Эта дверь раскрылась, издав скрип, а внутри было что-то темное и большое.