Женщины продолжали попеременно смеяться и плакать, а Прокоп кивнул Антонию.
– Иди за мной.
Они вышли из пристройки, обошли дом и вошли в сени.
– Давай свою шапку, – велел Прокоп. Взял ее и скрылся за дверью комнат.
Его не было минут десять. Вдруг дверь открылась. Прокоп нес шапку, держа ее обеими руками. И протянул ее Антонию.
– Вот, бери! Это настоящие царские империалы. Тебе хватит до конца жизни. Того добра, что ты для меня сделал, никакими деньгами не оплатить, но что могу, то и даю. Бери!
Антоний посмотрел на него, потом на шапку: она была почти до краев наполнена маленькими золотыми монетками.
– Да ты чего, Прокоп? – Антоний даже отступил на шаг назад. – Что ты? Разум потерял, что ли?
– Бери, – повторил Мукомол.
– Да зачем мне это?! Совсем не нужно. Успокойся, Прокоп. Разве ж я ради денег?.. Я ж от чистого сердца, в благодарность за твою доброту и ласку! Да и паренька мне жаль было.
– Бери.
– Не возьму, – решительно ответил Антоний.
– Почему?..
– Да мне богатство ни к чему. Не возьму.
– Я ж от сердца даю, бог мне свидетель, что от чистого сердца. И не жалею.
– А я тебя от всего сердца благодарю. Благодарю, Прокоп, за твою добрую волю, только мне денег не надо. Хлеб у меня есть, на табак и одежду себе заработаю, так зачем мне это?!
Мукомол с минуту размышлял.
– Я тебе даю, а ты не берешь, – сказал он наконец. – Твое дело. Ясно же, что силой я тебе этих денег не впихну. Но и тебе так нельзя! Что ж ты отказываешься от моей благодарности? Или ты хочешь, чтоб люди мне стыдом глаза кололи, что я тебе за такое великое дело ничем не отплатил?.. Нельзя так, не по-христиански это, не по-людски так поступать. Не хочешь золотом, так возьми хоть чем-то другим. Будь моим гостем. Живи с нами как родной. Если захочешь иногда помочь мне на мельнице или по хозяйству, то помогай. А нет – так и не надо. Живи, как у отца родного.
Антоний кивнул.
– Мне хорошо у тебя, Прокоп, и я останусь. А вот хлеб даром есть не стану, пока здоровья и сил хватает, от работы не откажусь, да и что за жизнь без работы? А тебя за доброе сердце благодарю.
Больше они об этом деле не заговаривали, и все осталось по-старому. Только за столом мать Агата ставила теперь Антонию отдельную миску и сама выбирала для него лучшие куски.
В ближайшую пятницу, когда на мельнице бывало больше всего народу, Василь вышел на двор в новом коротком кожушке, в высокой каракулевой шапке и в высоких сапогах с лакированными голенищами. И на глазах всего честного народа прошелся как ни в чем не бывало. Мужики, открыв рот, молчали и только один другого в бок локтями пихали, потому как никто поверить не мог, что бабы, оказывается, правду говорили, будто работник Прокопа Мукомола, некий Косиба, пришедший издалека, чудом избавил Василя от увечья.
Известие о выздоровлении Василя так же быстро распространилось в округе, как раньше известие о его несчастье. Об этом говорили в Бернатах и Радолишках, в Викунах и Нескупой, в Поберезье и Гумнишках. А уж оттуда вести расходились еще дальше, аж до самых усадеб Ромейков и Кунцевичей, до больших сел над Ручейницей и даже еще дальше. Там, правда, людей это меньше интересовало, потому что далеко было, но вот поблизости о необычном выздоровлении на мельнице все помнили.
И поэтому, когда под конец февраля на вырубке в Чумском лесе упавшая береза придавила Федорчука, мужика из Нескупой, соседи присоветовали вести его прямо на мельницу, к Антонию Косибе. Довезли его туда почти уже бездыханного. У него шла горлом кровь, и даже стонать он уже не мог.
Когда сани, которые тянула маленькая пузатая лошаденка, остановились у мельницы, Антоний как раз тащил в амбар мешок с отрубями.
– Спасай, брат, – обратился к нему один из староверов. – Соседа нашего деревом придавило. Четверо детей малых круглыми сиротами останутся, потому как мать их в прошлом году похоронили.
Вышел и Прокоп, а мужики – к нему, чтоб вступился за них.
– Твоего сына вылечил, так пусть и Федорчука спасет.
– Не мое это дело, люди добрые, – серьезно ответил Прокоп. – Ни запретить ему не могу, ни приказать. Это его выбор.
Тем временем Антоний отряхнул с ладоней муку и опустился на колени около саней.
– Осторожно поднимите его, – сказал он вскоре, – и несите за мной.
После выздоровления Василя Антоний так и остался жить в пристройке. Там ему было удобнее, а она все равно пустовала. Туда и занесли Федорчука.
Антоний до самого вечера возился с ним, а вечером пошел в то помещение, где дожидались мужики из Нескупой.
– Слава богу, – сказал им Антоний, – ваш сосед – мужик крепкий, да и хребет у него не пострадал. Только шесть ребер сломано и ключица. Отвезите его домой и пусть полежит, пока не перестанет кровью харкать. Если только захочется ему кашлять, пусть лед глотает. Горячего ему ничего не давать. А еще пусть даже не пробует двигать левой рукой. Заживет. Дней через десять пусть его кто-то привезет ко мне, я сам посмотрю и проверю.
– А не помрет?
– Я не пророк, – пожав плечами, ответил Антоний, – но думаю, что, если все сделаете так, как я велел, он выживет.
Мужики забрали Федорчука и уехали. Но не прошло и десяти дней, как из той же Нескупой привезли нового пациента. Работник одного из хозяев рубил лед на реке и, поскользнувшись, развалил себе топором ступню до самой щиколотки. То ли топор был ржавый, то ли с лаптя какая-то гадость в рану попала, только нога прямо на глазах стала чернеть. Сам раненый понимал, что это гангрена.
Антоний только головой покачал да буркнул:
– Я уж тут ничем не помогу. Пропала нога.
– Так хоть жизнь спасай! – умолял бедолага.
– Ногу надо отрезать вот тут, в этом месте, – угрюмо произнес Антоний и показал над коленом. – Останешься калекой на всю жизнь и еще меня проклинать будешь. Станешь говорить, будто был какой-то способ спасти ногу, да я не смог.
– Клянусь тебе, брат, только жизнь спаси. Я ж сам вижу эти черные пятна. Гангрена.
– Как хочешь, – согласился Антоний, немного поразмыслив.
Операция была чрезвычайно болезненной и так ослабила больного, что в течение ближайших нескольких дней и речи не могло быть о том, чтобы везти его домой. Однако жизни его уже ничто не угрожало.
После этих случаев слава Антония Косибы еще больше выросла. К нему чуть ли не ежедневно стали приходить больные с разными хворями. У одного глаза стали гноиться так, что света божьего не видел, у другого в костях ломота, третий жаловался на колики, иных кашель душил. Бывали и такие, которые сами не ведали, что с ними происходит, просто слабость одолела и все.
Антоний помогал не всем. Некоторых сразу отсылал, говорил, что на их недуг лекарства нет. А другим давал разные советы: то мешок с горячим песком к животу прикладывать, то не сыпать в еду соли и мяса не есть, а то пить отвары разных трав. И как-то так выходило, что к тем, кто от него с советом выходил, возвращалось здоровье: если и не совсем, то хоть какое-то облегчение в своих страданиях человек получал.
В округе той было несколько знахарей. В Печках, у графа Зантофта, старый знахарь-овчар умел заговаривать рожу и зубную боль, да и в других болезнях кое-как разбирался. Одна целительница, бабка Белякова из поселения Новые Выселки, помогала с лишаем справиться и благополучно родить; ризничий в Радолишках глистов выгонял и мог кровь останавливать. Но все они приказывали молитвы творить или произносить таинственные заклинания, всякие знаки над больными проделывали или вручали им амулеты.
А вот новый знахарь, с мельницы, ничего такого не делал. Посмотрит, порасспросит, пощупает, походит по комнате, точно обезумев, яростно потирая свой лоб и глазами вращая, а потом вдруг сразу и говорит, как немочь лечить следует.
В округе много спорили, который знахарь лучше лечит. Но в одном Косиба, безусловно, превосходил всех прочих: он не брал денег. Когда же приносили брусок масла, курицу, кошелку бобов, свиток домашнего полотна или кусок шерсти, то принимал подношение, коротко благодаря, если же ничего не приносили – все равно точно так же лечил. Иногда он раздавал кое-что самым бедным, а остальное оседало в Мукомоловой кладовой. Самому Антонию не много надо было на его личные нужды: только бы хватало на курево, на пару юфтевых сапог и на кое-какую одежонку. Но на это довольно было и его заработка на мельнице, потому как он отнюдь не забросил этой работы, хотя Прокоп – из благодарности за сына и за то, что Антоний отдавал в семью, – сам его уговаривал оставить это дело.
А между тем количество пациентов росло. Случались уже и такие дни, когда знахарь и часа не мог урвать для работы на мельнице. Под его дверью стояло по десять, а то и больше фурманок с тяжелыми больными. Те, что еще были в силах, приходили пешком, если только не прибывали они совсем издалека, что тоже бывало нередко.
В чулане, в сенях и в самой комнате по углам росли целые груды подношений, потому как мать Агата соглашалась брать только съестное, а полотно, лен, шерсть, кожи бараньи и телячьи, а прежде всего травы – только до этих последних и был жаден Антоний – так и лежали кучами.
– Мусора тут у тебя, как в курятнике, – говорила широкобедрая Зоня, упираясь руками в бока, – а всякого добра, как у жида за печкой. Сказал бы, я и прибраться могу… Тут тебе и полы надо бы выскрести…
– Да ладно, пусть, – отмахивался он. – Мне и так хорошо.
– Да и окна вымыть стоило бы, – прибавляла она.
– Обойдется…
– Мужчина без женской заботы – все равно что сад без ограды.
Антоний отмалчивался, надеясь, что если не ответит, то Зоня, как обычно, постоит, постоит, а потом подхватится и уйдет. Она ему даже нравилась, он ценил ее доброжелательность, но предпочитал все-таки жить в одиночестве.
Однако на сей раз Зоня не уступала.
– Мужик ты умелый да расторопный. Только вот выгоду свою соблюсти не умеешь. Тебе бы только захотеть – ого-го какие богатства мог бы накопить. К тебе столько народу ходит. Помогать больным – дело христианское, оно верно, если бедный – так и задарма можно, но во мне аж все внутренности переворачиваются, когда ты от такого богача, как, к пр