– Так кого ж это я отравил, господин доктор?
– Всех травишь!
– Неправда ваша. Ни один еще не умер.
– Не умер? Так еще умрет. Ты постепенно отравляешь их организмы. Это преступление! Понимаешь? Преступление! И я этого не допущу! Я просто не имею права терпеть такое. В такой грязи, в такой вони! Да только на руках твоих больше бактерий, чем в целой инфекционной больнице.
Он с отвращением огляделся по сторонам.
– И помни, что я тебе сказал: если не прекратишь свою преступную практику, я тебя в тюрьму посажу!
Знахарь едва заметно повел плечом.
– Ну что я могу сказать? Я ничего плохого не делаю. А что до тюрьмы… Так и в тюрьме, чай, люди сидят, не псы. Только лучше бы вы, господин доктор, не сердились так на меня.
– Я только предупреждаю пока! И советую прекратить. Настоятельно советую.
Погрозил пальцем и вышел. Он с наслаждением вдохнул свежий воздух. Игнаций, не слезая с козел, насмешливо посмотрел на него. Доктор Павлицкий уже уселся в бричку, когда на пороге мельницы заметил Василя, своего давнего пациента. Видно, Василь там дожидался доктора, потому что поклонился ему и подошел к бричке.
– Добрый день, господин доктор.
Шел он уверенным шагом, а теперь остановился, гордо выпрямившись. Стоял и смотрел доктору в глаза.
– Видите, господин доктор, а я выздоровел, – хвастливо произнес он. – Слава богу, совсем выздоровел. Антоний вылечил. А вы, господин доктор, говорили, что никакой надежды у меня нет. Вы хотели меня до конца жизни калекой оставить.
– И каким же образом он тебя вылечил? – с нескрываемым возмущением спросил лекарь.
– А он сразу понял, что кости были неправильно сложены. Так он их заново поломал и снова сложил. Теперь я даже танцевать могу.
– Ну… ну, тогда поздравляю, – буркнул врач и обратился к кучеру: – Поехали!
Всю дорогу его терзали недобрые мысли. Когда он вернулся домой, все уже отобедали. Однако семья снова собралась за столом, чтобы составить ему компанию во время еды. Он быстро глотал пересушенное жаркое, стараясь не выдать, что ему невкусно. Старая Марцыся, которая тридцать лет назад учила его ходить, в замешательстве суетилась вокруг стола. Отец с тоской поглядывал на газету, которую ему начала читать Камила. Три недели назад он разбил свои очки, а на новые все не находилось денег. На Камилке было порыжевшее платье, в котором она выглядела жалкой и постаревшей, мать пробовала за милой улыбкой скрыть выражение страдания, застывшее на ее лице. Месяц грязевых ванн вернул бы ей здоровье на долгое время.
«Боже мой, – думал доктор Павлицкий, поедая компот из разваренных яблок. – Я ведь так люблю своих близких, на все готов ради них, но изо дня в день смотреть на их нищету просто невыносимо, это превосходит мои силы».
Ему казалось, что каждый их жест, каждое слово, даже каждый угол этой убогой квартирки горько попрекают его. Сколько же надежд близкие связывали с его будущим, с практикой, с доходами от нее! И вот уже год они сидят в этой богом забытой дыре, а он едва может заработать на весьма скромную жизнь. Если б он сумел вырваться отсюда! Он не боялся тяжелой работы. Поехал бы хоть в Африку или в Гренландию. Так ведь они все тут с голоду помрут. Он чувствовал, знал, что в большом мире ждет его успех, карьера, деньги, и так же хорошо понимал, что никогда не отважится на столь решительный шаг. Он был невольником своих чувств, искренних и глубоких. И эти чувства приковали его к семье, к родителям, к сестре и даже к старой Марцысе. Приковали, точно тяжелые цепи, к маленькому деревянному домику в крошечном нищем городке… И чем глубже погружался он в трясину этого безнадежного существования, тем трогательнее и старательнее скрывал свое отчаяние от близких. И как же он был благодарен им за то, что они тоже ничем не выдавали пережитого разочарования. Но ему причиняли боль даже их мысли, те самые мысли, которые не могли не появляться у них. Таинственным образом они пропитывали все в этом доме, наполняя даже его воздух безнадежной тоской, развеять которую не мог самый искусный притворный смех и громко выраженное удовлетворение.
– Я был у того знахаря, – начал рассказывать Павлицкий. – Сказал ему пару откровенных слов и посоветовал прекратить свою практику.
– А это правда, – спросила Камилка, – что у него так много пациентов?
– Так много? – Он рассмеялся. – Да будь у меня хоть десятая их часть, я бы…
Он оборвал себя на полуслове и прикусил губу.
Мать начала быстро, слишком быстро рассказывать о кошке Басе, которая неведомо куда пропала, о том, что в среду именины у Козлицких, а вот корова ксендза дает исключительно много молока.
Но Павлицкий этого не слышал. В нем все клокотало, кровь стучала в висках. Он вдруг резко, с размахом отодвинул от себя недопитую чашку чая и вскочил.
– А знаете, почему у него больше пациентов? – воскликнул он. – Знаете?..
Павлицкий заметил их обеспокоенные взгляды, но сдержаться уже не мог.
– Потому что он умеет лечить, а я не умею!
– Юрочка! – простонала мать.
– Да! Да! Не умею!
– Да что ж ты такое говоришь!
– Помните того молодого мельника, что поломал себе ноги? Помните?.. Так вот, я неправильно сложил кости. Да, плохо. Не умею я этого делать, а тот знахарь все сделал правильно!
Отец положил руку ему на плечо.
– Успокойся, Юрек. Ведь это ничуть не умаляет твоих достоинств. Ты не хирург. А терапевт не обязан разбираться в… чужой специальности.
Доктор Павлицкий рассмеялся.
– Разумеется! Конечно! Я не хирург. Но ведь и тот знахарь тоже не хирург, черт бы его подрал! Он же обычный мужик! Всего лишь работник мельника!.. Но с меня довольно! Мне все равно! Я не позволю уморить себя голодом. Вот увидите! Увидите, что и я умею бороться!
И он вышел, хлопнув дверью…
Глава 8
В местечке Радолишки, там, где узенькая улочка, носящая гордое имя Наполеона, выходит ко Второму рынку, окрещенному площадью Независимости, стоит двухэтажный домик из красного кирпича, а в нем на первом этаже располагаются четыре магазинчика. Самый большой и богатый из них – угловой, принадлежащий госпоже Михалине Шкопковой. В ее лавочке можно приобрести письменные принадлежности, почтовые и гербовые марки, нитки, ленточки, пуговицы – одним словом, всяческие мелочи, галантерею, а также табак и папиросы.
Когда Косиба приходил в Радолишки, он именно в лавочке госпожи Шкопковой неизменно запасался табаком, гильзами и спичками, а еще покупал шелковые нити.
Сама госпожа Шкопкова редко сидела в магазинчике. Чаще всего она бывала там по четвергам, в ярмарочные дни. Обычно же у нее и дома было полно забот – при четверых-то детях и немалом хозяйстве. А в лавке заменяла ее молодая особа, девушка-сирота, которая за жилье, стол и десять злотых в месяц честно и старательно исполняла обязанности продавщицы.
Госпожа Шкопкова умела оценить и другие ее достоинства, а прежде всего то, что Марыся нравилась покупателям. Они любили ее, потому что девушка всем улыбалась, была вежливой, доброжелательной, а кроме того еще и прелестной. Что там скрывать, многие самые почтенные клиенты только для того и заглядывали в лавку госпожи Шкопковой, чтобы поболтать с Марысей, пошутить, поухаживать за ней. Господин провизор из аптеки, секретарь гмины, племянник ксендза, местные помещики, инженеры с фабрики – никто из них не упустил бы случая заглянуть в магазинчик за пачкой папирос или открыткой.
– А ты, Маришка, будь осторожна, – поучала госпожа Шкопкова. – На первого встречного да на женатых внимания не обращай, но уж если попадется достойный кавалер, которому ты понравишься, так ты с ним по-умному веди себя. Глядишь, и до женитьбы дойдет.
Марыся смеялась:
– У меня еще есть время.
– А у нас, женщин, на такие вещи времени всегда слишком мало. Тебе ведь скоро двадцать лет будет. Самое время! У меня в твоем возрасте уже был трехлетний сын. Главное только – не бери себе в голову первого встречного, но и слишком высоко метить не стоит, а то обожжешься. Слушай, что я тебе говорю!.. Вот, к примеру, тот молодой барин на мотоцикле! Ездить он к тебе ездит, только жениться ему и в голову не придет. Я уж знаю таких! Хорошо знаю! Глазки вверх подводит, за ручку берет, вздыхает, а потом… грех один да и только. Не накличь на себя беду.
– Да что вы говорите! – смеялась Марыся. – У меня и в мыслях ничего такого нет.
– Ну-ну! Его отец – хозяин знатный. Владелец усадьбы и фабрики. Сына на какой-нибудь графинюшке женит. Заруби это себе на носу.
– Да, конечно. Ведь и я к нему ничего не имею. Почему это вы вдруг на него внимание обратили? Если уж мне и нравится кто-то из клиентов, – шутя добавила она, – так я уж скорее пококетничаю с тем старым знахарем с мельницы.
И это было правдой. Косиба и в самом деле нравился Марысе. Прежде всего девушку заинтересовало его ремесло. В городке о нем чудеса рассказывали. Говорили, что стоит ему коснуться больного, хоть бы и умирающего, как тот сразу выздоравливает. А еще болтали, будто он продал душу дьяволу, иные же утверждали, что, наоборот, свои способности он получил от Матери Божьей Остробрамской. Сказывали также, что лечит он даром и знает такие травы, что только выпьешь – и влюбишься в того, кто тебе питье это подал.
А кроме того, знахарь этот всегда был грустным и молчаливым, а глаза у него были такими добрыми.
И вел он себя иначе, нежели прочие простые люди. Не плевал на пол, не ругался, не рылся в товаре. Приходил, снимал шапку, коротко говорил, что ему надо, платил, бормотал:
– Спасибо, девушка. – И выходил.
Так все и шло вплоть до одного мартовского денька, когда неожиданно разразился страшный ливень. Знахарь как раз был в лавочке, когда полило как из ведра.
Он посмотрел в окно и спросил:
– Вы позволите мне переждать тут, пока дождь не перестанет…
– Конечно, прошу вас. Садитесь.
Марыся выбежала из-за прилавка и придвинула ему стул.
– Разве можно идти, когда так льет! – добавила она. – А ведь вам далеко добираться. Промокли бы до нитки, пока до мельницы дошли бы.