Паренек он был бойкий, горячий и очень красивый – во всяком случае такого второго Марыся в жизни не видела. Высокий, стройный, загорелый, с черными как смоль волосами. Только глаза у него были такие же голубые, как у нее, а то бы совсем на цыгана был похож. Очень подвижный, веселый, шумный, молодой Чинский, появляясь в лавке, казалось, заполнял собой все помещение. Смеялся, напевал новые песенки (а пел он очень хорошо!), показывал разные фокусы. Один раз даже на выпрямленных ногах вскочил на прилавок, к вящему огорчению шофера, который как раз приехал за ним.
Но больше всего Марыся любила слушать его рассказы. Он был еще молод, всего на семь лет старше ее, но, боже мой, сколько же он всего повидал, где только не побывал! Кажется, он исколесил всю Европу. Бывал и в Америке, и на разных экзотических островах. И как же хорошо он рассказывал! А ему было что порассказать, потому как из-за его буйного характера с ним вечно происходили какие-то приключения. И он одну за другой вытряхивал перед ней свои истории, точно фокусник из рукава.
Может, она и заподозрила бы, что он только бахвалится и сочиняет, если б о его похождениях не говорили в округе, ибо все соседи знали, сколько хлопот доставляет старому господину Чинскому его сын. Однажды в Радолишках во время ярмарки этот парень въехал верхом в шинок и поссорился там с молодым Жарновским из Велишкова, а потом они дрались на поединке. Другой раз остановил в чистом поле поезд, разложив на рельсах огромный костер. Много анекдотов о нем ходило по уезду. Но все-таки среди них не было ни одного, который принес бы герою стыд или унижение.
Разве что рассказы о его связях с женщинами. Болтали, будто он ни одной юбки не пропустит, будто флиртует с каждой встречной и многие из-за него все глаза выплакали.
Но Марыся этим сплетням не верила. И не верила по двум причинам. Во-первых, ей просто не хотелось им верить, а во-вторых, у нее были на то свои основания. Господин Лешек на женщин вообще не обращал внимания. Она сама это видела. Когда он засиживался в магазине, все местные красавицы наведывались сюда одна за другой. Стоило какой-нибудь из них заметить у лавки его коня или мотоцикл, как девушка, точно сумасшедшая, неслась домой, наряжалась в лучшее свое платье, подкручивала локоны, надевала самую красивую шляпку и приходила якобы за открыткой или бумагой для писем.
А Марыся над этим только посмеивалась, потому что молодой Чинский даже не смотрел на посетительницу.
– Господин Лешек, вы ко мне покупателей привлекаете, – говорила она молодому человеку, когда они снова оставались одни. – Госпожа Шкопкова должна быть вам благодарна.
– Если еще одна появится, я ей язык покажу! – с притворным раздражением грозился он.
И надо же было так случиться, что через пять минут заглянула в лавку жена аптекаря. Разряжена она была так, точно на бал собралась, а уж от ее духов в помещении даже трудно стало дышать. Чинский, недолго думая, принялся за свое; правда, язык он не стал показывать, зато сделал нечто похуже: притворился, будто расчихался от ее парфюма. И уж как начал, так и чихал беспрерывно все время, пока надушенная дама не вылетела из магазина, точно камень из пращи, красная от злости и взбешенная чуть не до потери сознания.
После того случая она возненавидела Марысю и каждый раз, встречая госпожу Шкопкову, заверяла ее, что не потратит в ее магазине и гроша ломаного, пока там будет стоять за прилавком эта омерзительная девка.
Госпоже Шкопковой потеря клиентки не понравилась, она даже отругала Марысю, сама не зная за что, просто так, на всякий случай, но не стала ее прогонять.
А аптекарша, хотя и была уже немолода, но, бесспорно, отличалась красотой. Впрочем, господин Лешек и на молодых внимания не обращал, даже на тех, кто одевался с шиком или происходил из хорошей семьи, как например, дочка дорожного инженера или молодая Павлицкая, сестра доктора. И конечно, Марысе это льстило. Причем тем более льстило, что обычно господин Лешек был страшно самонадеян, и она считала это большим его недостатком. С ней он держал себя просто и весело, а вот по отношению к другим людям был высокомерен и заносчив. Запанибрата разговаривал он только с самыми богатыми местными землевладельцами, а на остальных поглядывал сверху вниз. Часто повторял, что его мать происходит из графской фамилии, а отец – из семьи магнатов и сенаторов и что во всем воеводстве, за исключением Радзивиллов и Тышкевичей, никто не имеет права задирать нос выше, чем Чинские.
Однажды Марыся не выдержала и с насмешливой улыбкой сказала ему:
– Очень забавно смотреть, как такой молодой и знатный господин задирает нос, чтобы произвести впечатление на бедную продавщицу.
Он тут же смутился и дал слово, что у него вовсе и не было такого намерения.
– Панна Марыся, только не подумайте, что я уж такой глупый сноб.
– Я и не думаю так, – холодно ответила она. – Зато я вижу, что вы очень тонко указали на существующую разницу в нашем положении…
– Панна Марыся!..
– …и на ту честь, которую вы мне оказываете, снисходя до того, чтобы тратить свое драгоценное время на беседы с глупенькой и нищей продавщицей из маленького местечка…
– Панна Марыся! Вы ж меня с ума сводите!
– Такого намерения у меня нет. Я обязана быть вежливой с покупателями. И поэтому вынуждена сейчас извиниться перед вами и попросить выйти, потому что мне надо подмести в магазине, а пыль могла бы повредить вашему драгоценному здоровью, не говоря уже о лондонском костюме.
– Так вот вы как! – побледнев, вскричал он.
– Да, вот так.
– Панна Марыся!
– Вам еще что-то завернуть? – Девушка с деланной улыбкой наклонилась над прилавком.
Чинский изо всех сил хлестнул прутиком по сапогу.
– Я сам все заверну, черт побери! Прощайте! Не скоро вы меня тут снова увидите!
– Счастливого пути…
– Проклятие! – выругался он.
Он вылетел из магазина, вскочил в седло и с места пустил лошадь в галоп. Она видела, как он, точно обезумев, пронесся, вздымая клубы пыли, по немощеной площади Независимости.
Марыся села и задумалась. Девушка знала, что поступила правильно, что этого задаваку следовало проучить, но все-таки ей было жаль его.
– Не скоро я его теперь увижу… Возможно, что и никогда, – вздохнула Марыся. – Ну, что поделаешь. Может, оно и к лучшему.
На следующее утро, когда она пришла в восемь часов открывать магазин, перед дверьми ее дожидался лесник из Людвикова. Он привез письмо. В этом письме Чинский писал, что у него теперь совершенно испорчены все каникулы и что это исключительно ее вина. Что он не ожидал от нее такого, что она неверно истолковала все его намерения и обидела его, даже оскорбила. Но поскольку и он вел себя не вполне вежливо, то считает своей обязанностью джентльмена принести ей свои извинения.
«Чтобы развеять эти горькие воспоминания, – писал он в конце, – я отправляюсь в Вильно и буду там так пить, что меня наверняка черт приберет, согласно Вашим пожеланиям».
– Будет ли от вас ответ? – спросил лесник.
Марыся задумалась. Да нет, зачем ей писать ему? К чему все это?
– Ответа не будет, – сказала она. – Я только прошу передать молодому хозяину, что желаю ему всего наилучшего.
Прошло три недели, а Чинский все не показывался. Она немного скучала по нему и даже пробовала гадать, вернется ли он, заглянет ли в лавку. На четвертой неделе ей пришла телеграмма. Она даже глазам своим не поверила: это была первая в ее жизни телеграмма. Пришла она из Крыницы и содержала следующее сообщение:
«Мир безнадежно скучен тчк. Жизнь ничего не стоит тчк. Душится ли по-прежнему аптекарша тчк. Вы самая красивая девушка в Центральной Европе тчк. Жаль тчк. Лех»
Спустя три дня в Радолишках застрекотал мотоцикл, оглашая всему свету, что молодой господин Чинский вернулся в родные края. Марыся едва успела подскочить к зеркалу и поправить волосы, как он уже был в магазине. В глубине души она была весьма благодарна ему за приезд, но ничем не выдала своей радости. Марыся очень боялась, как бы он не возомнил, будто она очень нуждается в его обществе. Столь прохладный прием снова рассердил его и испортил долгожданную встречу.
После нескольких ничего не значащих фраз Лешек сказал:
– Вы осуждаете мой снобизм, но у снобов есть одно достоинство: они умеют быть вежливыми даже тогда, когда им этого не хочется.
Она хотела его заверить, что ей не надо заставлять себя проявлять вежливость по отношению к нему, что он доставил ей огромную радость своим возвращением и тем, что помнил о ней там, в Крынице… Но вместо этого она процедила:
– Я знаю, что ваша вежливость именно этого рода.
Он пронзил ее ненавидящим взглядом.
– О да, вы совершенно правы!..
– Не сомневаюсь.
– Тем лучше.
– Только удивляюсь, зачем прикладывать столько усилий?
Он рассмеялся, как ему казалось, насмешливо.
– О, отнюдь. Это происходит автоматически. Видите ли, благодаря моему воспитанию я усвоил и довел до автоматизма правила приличия в общении с людьми…
Девушка наклонила голову.
– Я просто восхищаюсь вами.
Он резко отвернулся от нее. Теперь она не видела его лица, но была уверена, что он в ярости сжимал челюсти.
Ей снова нестерпимо захотелось помириться с ним. Марыся понимала, что ей следует сказать что-то дружеское, что она несправедлива к нему, что теперь он уже точно никогда не вернется, если не услышит от нее ни одного доброго слова. Понимала, а все-таки никак не могла заставить себя сдаться.
– Прощайте, – сказал он и, не ожидая ответа, быстро вышел.
Она не расплакалась только потому, что в магазин как раз вошла клиентка.
Все это произошло в прошлом году. До конца каникул он ни разу не показался в Радолишках. А потом наступила зима, долгая зима, которую сменила весна. О молодом Чинском, как и всегда, понемногу сплетничали, до Марыси время от времени доходили разные вести. Говорили, что он, кажется, был на практике за границей. И даже собирался жениться на дочке какого-то барона из Познаньского воеводства, а родители этой девицы вроде бы приезжали с визитом в Людвиково.