Но она поняла и то, что этот добрый друг сам нуждается в помощи, что с ним когда-то случилось великое несчастье и что в его душе таится и бурлит нечто невидимое и таинственное.
Припадок, свидетелем которого она была в магазине, не мог не вызывать тысячи разных самых фантастических предположений. Если рассуждать здраво, то все они были совершенно нелепы, но Марыся, выбирая между обыденностью и неправдоподобием, всегда предпочитала второе. Поэтому ей и казалось, что Косиба, знахарь с мельницы, – человек таинственный, личность романтическая, может, даже какой-то укрывающийся под сермяжной одежкой князь или несчастный преступник, который некогда совершил преступление, – разумеется, невольно или в порыве благородного гнева, – а теперь сам осудил себя на простую жизнь, которую посвящает служению ближним.
Нет, она не ошиблась, не могла ошибиться, ведь ясно же слышала, как с его уст срывались слова из французского стихотворения. Простой мужик не сумел бы его так повторить. К тому же он понял содержание стиха!.. Как это можно объяснить?..
«Допустим, – думала она, – что во время своих скитаний он когда-то добрался до Франции или Бельгии. Это вполне возможно. Многие сначала эмигрируют, а потом возвращаются на родину».
Но такое толкование и объяснение тайны было бы слишком прозаичным. Впрочем, если все это правда, почему он был так потрясен?.. Уж не кроется ли за этим какая-то трагедия?.. Нет сомнений, стихи что-то ему напомнили, пробудили в нем какие-то болезненные воспоминания.
«Должно быть, он человек необыкновенный», – убежденно заверяла она себя.
И убежденность эта росла в ней по мере того, как девушка припоминала все больше подробностей, подтверждающих ее выводы. Сам образ жизни этого человека, на первый взгляд, был похож на образ жизни иных простых людей, но это только на первый и очень поверхностный взгляд. Его деликатность, бескорыстие, участие…
Девушка не сомневалась, что напала на след огромной и волнующей тайны, и решила разгадать ее. Она еще не знала, как это сделать, но была уверена, что не успокоится, пока не доберется до сути этой загадки.
Между тем, однако, произошли события, которые обратили ее мысли и устремления в совершенно другое русло.
Глава 9
Примерно в середине июня ранним утром на рыночной площади остановился огромный темно-синий автомобиль. В Радолишках его знал каждый, а принадлежал он хозяевам Людвикова. Автомобиль остановился перед бакалейным магазином Мордки Рабинова. Из окон лавочки Михалины Шкопковой хорошо было видно, что из машины сперва вышел старший господин Чинский, потом его жена, госпожа Чинская, и наконец их сын, Лешек.
Марыся проворно отскочила от окна. Она только успела заметить, что молодой инженер еще более похудел и что на нем очень светлый, пепельного цвета костюм, в котором он выглядел еще более стройным, чем обычно. Она была уверена, что двери ее магазинчика вот-вот откроются и он войдет. И с удивлением обнаружила, что ее сердце бьется все быстрее и быстрее. Она подумала, что у нее, верно, щеки горят, а он сразу поймет, что это из-за него.
Марыся уже не раз представляла себе, как примет Лешека по его возвращении. А вот теперь, когда он был совсем рядом, она не могла припомнить ни одну из своих задумок. И твердо осознавала лишь одно: она так рада, так по-глупому рада его приезду.
Девушка села за прилавок и принялась старательно вышивать. Ей хотелось, чтобы он ее застал именно за этим занятием, когда войдет.
«Лучше всего ничего не планировать, – решила она, – а вести себя в соответствии с тем, как он поведет себя. Ведь он же может просто войти и попросить пачку папирос… как обычный покупатель».
Это было бы очень дурно с его стороны, и при одной мысли об этом Марысю охватывала тоска, тем более что теперь девушка как никогда раньше осознавала, что прошлой осенью обращалась с ним невежливо и несправедливо.
«Хоть бы он пришел за папиросами, – думала она. – Я должна быть с ним ласковой. Только бы он поскорее пришел».
Но он вообще не пришел.
Прождав с четверть часа, она осторожно подошла к окну только для того, чтобы увидеть, как Чинские садятся в автомобиль. Машина развернулась и поехала в сторону Людвикова.
– Уехал, – громко произнесла Марыся, и уже в следующее мгновение ей сделалось невыразимо тоскливо.
Только вечером, лежа в кровати, она попыталась все взвесить и пришла к выводу, что это еще ничего не значит. Даже если Лешек собирался зайти к ней, то, вполне возможно, не сделал этого лишь потому, что родители очень спешили, а он не хотел привлекать их внимание к знакомству с ней, поскольку такое знакомство наверняка не понравилось бы им. И она спокойно заснула.
Однако на следующий день, около полудня, она разволновалась, услышав знакомый шум мотора, который было слышно издалека. Но, к удивлению Марыси, рокот был ровный, мотор не сбрасывал оборотов. И в самом деле, мотоцикл с ревом пролетел через площадь, мелькнул в окне и понесся дальше.
«Может, еще вернется», – уговаривала она себя, понимая, что обманывается.
Теперь уже стало совершено ясно, что молодой человек о ней забыл, что у него нет ни малейшего желания снова ее увидеть.
«Вот, значит, как… – твердила она себе. – Ну и хорошо».
Но ничего хорошего не было. Она даже вышивать не могла. Руки дрожали. Марыся несколько раз больно уколола себе палец. И ни о чем другом думать не могла. Если он поехал по тракту, то ясно, что направлялся к семейству Зеновичей. Это были очень богатые люди, у которых имелось две дочери на выданье. А имя молодого Чинского давно уже связывали с одной из них. Тогда сколько же правды было в той сплетне о дочери барона из Велькопольского воеводства?
«Господи, в конце концов, – с горечью подумала Марыся, – какая же мне разница? Пусть женится на ком хочет. Желаю ему найти самую красивую и самую подходящую жену. Но как же отвратительно с его стороны, что он не заглянул ко мне хоть на пару слов. Я же не укушу его. И ничего от него не хочу».
Возвращался Чинский около семи вечера. Двери лавочки (конечно же, совершенно случайно) были открыты, а Марыся (тоже абсолютно случайно) стояла на пороге.
Он проехал рядом. И даже не повернул голову. Даже не посмотрел в ее сторону.
«Может, так и лучше, – утешала себя Марыся. – Госпожа Шкопкова права, я не должна морочить себе голову мечтами о нем».
В тот же вечер начальник местного почтового отделения пан Собек был приятно удивлен. Он встретил Марысю, когда она возвращалась домой, и предложил ей прогуляться вместе до Трех груш, а она вдруг сразу же согласилась. В этом не было бы ничего удивительного, если б речь шла о любой другой девушке в Радолишках. Собек смело мог отнести себя к числу мужчин, пользующихся успехом у прекрасного пола. Он был молод, привлекателен, занимал государственный пост и имел виды на успешную карьеру, поскольку все знали, что его дядя – важная фигура в окружной дирекции. А кроме того, молодой человек еще и мастерски играл на мандолине – чудесном инструменте, инкрустированном перламутром, с которым вне службы никогда не расставался.
Эта самая мандолина, как и прочие вышеперечисленные достоинства пана Собека, действовали весьма притягательно на молодых девиц. На всех, ну, почти на всех, за одним крайне огорчительным для пана Собека исключением: Марыся, которая, правда, всегда была с ним вежлива и приветлива, никогда не проявляла желания сделать их знакомство более близким и неизменно отказывалась пойти с ним на каток, на прогулку или на танцы.
Если бы пан Собек принадлежал к числу молодых людей с большими амбициями, то давно отстал бы от Марыси. Но он был парнем добродушным и одновременно стойким, капризничать обыкновения не имел, отсутствием терпения не страдал, а поскольку отличался еще и постоянством в своих увлечениях, то время от времени повторял свои предложения.
И вот в тот день он убедился, что выбрал разумную тактику.
Они шли рядом по дорожке, известной всем молодым и старым жителям Радолишек, шли к Трем грушам по той самой дороге, где когда-то старики, а теперь молодые люди неизменно ходили парами; аптекарша злобно называла ее Коровьим променадом, поскольку и в самом деле по ней же и коров на пастбище гоняли.
Из окон дома приходского священника эта дорожка была видна как на ладони, а потому ксендз, заботившийся о моральном облике своих прихожан, мог с довольно большой точностью определить, сколько свадеб он благословит в следующем году и какие из пар станут счастливыми молодоженами. Достаточно было заметить, что тот или иной молодой человек зачастил на променад с одной и той же девушкой. В разговорах это называлось «он с ней ходит» и, в свою очередь, воспринималось как объявление о предстоящей свадьбе или по меньшей мере как надежное свидетельство любви. Почему его видели именно в хождении, а не в стоянии, сидении или любом другом действии человека, в Радолишках никто не задумывался. И уж наверняка об этом не вспоминал во время своей первой прогулки с Марысей до Трех груш пан Собек.
А думал он исключительно о Марысе, о том, что хоть она бедна, но образована лучше многих других, и держать себя умеет, и уж наверняка красивее всех, и такой жены не постыдился бы даже государственный чиновник головокружительно высокого уровня. И вот эти свои заветные мысли выражал он тем, что тихонько наигрывал на инструменте (именно так он любил называть свою мандолину) мелодию модного танго: «Полюбишь ли меня, моя Лолита, из жен прекраснейшая сеньорита».
К сожалению, Марыся, несмотря на то что она понимала тонкий намек, заключенный в тексте, догадывалась о намерениях виртуоза и испытывала к нему некоторую благодарность за такое подчеркнутое внимание к ней, никак не могла разделить настроение своего спутника. Она нарочно согласилась пойти на прогулку с паном Собеком, чтобы отвлечься, убедить себя, что Собек – весьма достойный молодой человек и ей не следует сторониться его, что он стал бы для нее самым подходящим мужем. Даже идеальным. Он не пил, не устраивал скандалов, не рисковал разбиться на мотоцикле, а самое главное – отличался редкостным постоянством. Не то что иные!.. И что с того, что он не слишком умен, что манеры у него простецкие? Это же не умаляет его достоинств.