– Ничего не поделаешь, – убеждал он себя, – как-нибудь выдержу.
И вдруг возник вопрос: а что, собственно, стало причиной конфликта, который может изменить всю его жизнь?
Ответ нашелся легко: Марыся…
Да, по сути, все дело было в Марысе, в этой милой девушке, ради которой он был готов на все. А если, допустим, и не на все, то на очень многое…
«На очень многое…» – подумал он, заверяя себя.
Но тут же появились и сомнения. Разве разрыв с родителями, отказ от своего положения и благополучия не были слишком большой ценой?..
Он с возмущением отогнал эту мысль. Дело казалось ясным: если кто-то осмелился оскорбить Марысю и его, значит, этот «кто-то» должен понести наказание. А если родители отказывают своему единственному сыну в столь мелком одолжении, то этим самым они укрепляют его в мысли, что не заслуживают никакого снисхождения. Вот и пусть страдают.
А Марыся?.. О ней-то совсем другой разговор. Тут нет места вопросу, заслуживает ли она этого. Потому как, спокойно рассуждая, с Марысей что-то не так. Решительно что-то неладно. Этот сын шорника, видимо, явно считал, что может позволить себе некую фамильярность по отношению к ней… Или она возбуждала в нем ревность. А еще этот почтарь, некий Собек… Почему он вступился за Марысю?.. Неужели совсем без всяких на то оснований?..
Глупо и наивно было бы так думать. Разумеется, девушку что-то с ним связывало.
Лешеком овладело крайнее раздражение. А подсунутое ему матерью предположение, что эти люди – его… соперники, само по себе казалось ему оскорблением, причем довольно тяжким оскорблением.
«Вот каковы последствия, – с горечью думал он, – близости с особами из такой среды».
Мать его, безусловно, женщина опытная. Она относится к жизни с присущей ей рассудительностью. Если ее подозрения хотя бы отчасти справедливы…
– Хорош же я тогда! Сам выставил себя на посмешище, как сопляк! Эта девица при мне притворяется полевой лилией, а кто знает, что она себе позволяет с таким, скажем, как Собек…
Честно говоря, подозрение было мерзким, но кто может поручиться, что сама жизнь и правда не столь же омерзительны?
И Лешеком овладело глубокое уныние. Он сел на каменную скамью, мокрую от росы, и задумался. Мир казался ему чем-то отвратительным, тоскливым, не достойным никаких усилий, борьбы, жертв…
…Ведь если бы Марыся была честной, искренней девушкой, она не стала бы скрывать от него этот скандал. Наоборот, рассказала бы обо всем, попросила бы защиты у него, а не у какого-то там Собека…
Из-за деревьев поднялась круглая луна. Лешек вообще не любил ее. Но на сей раз на ее неприятном лике он разглядел явно насмешливую улыбку.
«Я еще слишком глуп, – подумал он, – просто невероятно глуп».
И стал размышлять над тем, что скажут родители обо всей этой истории и о его поведении.
Если б он слышал их разговор, то убедился бы, что не очень отличается от них в оценке своего ума.
После его ухода супруги Чинские довольно долго молчали. Наконец госпожа Элеонора вздохнула:
– Меня так беспокоит глупость Лешека.
– Да и меня она не радует, – добавил господин Станислав, поднимаясь. – Поздно уже. Пора спать.
Как всегда, он поцеловал жене руку, коснулся губами ее лба и удалился к себе. Через четверть часа он уже был в постели и как раз собирался почитать «Потоп»[15], чтение которого перед сном служило ему самым надежным успокоительным средством, ибо помогало отвлечься от мыслей о будничных дневных заботах, а кроме того, блаженно нежить воображение. И тут в дверь постучали.
– Это ты? – удивился он при виде жены. За много лет он отвык от ее посещений в халате и в такое время.
– Да, Стась. Я хотела бы посоветоваться с тобой. Сама не знаю, как следует поступить. Ты полагаешь, угрозы Лешека надо принять всерьез?
– Он юноша горячий, – осторожно заметил Чинский.
– Видишь ли… Было бы крайне непедагогично уступить сыну под давлением его угроз. Однако же, с другой стороны, следует принять во внимание его возраст. Если мы до сих пор не смогли воспитать его, то и дальнейшие усилия ни к чему не приведут.
Господин Станислав бросил тоскливый взгляд на толстый том, лежавший на одеяле. Заглоба как раз получил должность региментария[16] и занялся вопросами снабжения лагеря. Весьма безмятежный отрывок, а тут вдруг снова надо возвращаться к проблемам Лешека.
– Эля, я полагаю, мы отказали ему слишком решительно.
– Но справедливо.
– Без сомнения. Но все-таки, с другой стороны, гордость парня была задета. Я считаю, что, в конце концов…
Мысль о том, что он сейчас продолжит чтение романа, где как раз говорилось о доставке оружия и амуниции из Белостока, о прибытии князя Сапеги («До чего ж дурна голова из Витебска быть должна!»), настраивала господина Чинского на мирный и дружеский лад.
– …В конце концов, этому шорнику стоило бы приструнить своего сынка. Нельзя отказать Лешеку в некоторой правоте.
– Значит, ты настаиваешь, – подхватила госпожа Элеонора, – что мы должны принять условие Лешека?
– Я настаиваю? – искренне удивился господин Станислав.
– Ну, не я же. – Жена нетерпеливо повела плечом. – Я всегда считала, что ты слишком мягок и снисходителен по отношению к нему. Только бы не пришлось нам когда-нибудь горько расплатиться за эту твою слабость.
– Прошу прощения, Эля, но… – начал было господин Чинский, но супруга перебила его:
– Пожалуйста, я поступлю согласно твоей воле. Хотя еще раз хочу подчеркнуть, что делаю это вопреки моим убеждениям.
– Но ведь… – попробовал возразить господин Станислав, – но я…
– Ты? Ты, мой дорогой, плохо его воспитал! Спокойной ночи!
И госпожа Элеонора вышла. Вышла, испытывая стыд перед самой собой. Совесть нельзя обмануть, перекладывая мнимую ответственность за уступки на плечи мужа. Ее деспотичная натура взбунтовалась против ультиматума сына, и, если бы господин Станислав хотя бы единым словом поддержал ее желание сопротивляться, быть решительной, она бы не изменила своего решения. Другое дело, что шла она в спальню мужа в полной уверенности, что такого поощрения не услышит.
Но тот, кто подумал, будто она способна совершенно смириться с поражением, совершенно не знал госпожу Элеонору. Правда, она содрогалась при одной мысли о том, что сын может исполнить свою угрозу и уехать на другой конец света, но все-таки не могла признать свою капитуляцию, не выторговав хоть каких-то уступок.
Поэтому утром она вызвала сына и коротко сообщила ему, что никак не под его нажимом, но, уступая просьбе отца, она решила отказаться от заказов у шорника Войдылло. Однако при одном условии, а именно: Лешек сегодня же надолго уедет к дяде Евстахию под Варшаву.
Она сознательно не назвала определенного срока, боясь что слишком длительный отъезд вызовет протест сына. Но ее опасения оказались излишни. После бессонной ночи, после бесконечных скептических и даже циничных мыслей Лешек был готов на все. Он сам подумывал, не лучше ли ему уехать куда-нибудь, а потому план матери принял без единого возражения.
Отъезд сам по себе устранит соблазн поездок в городок; а в шумном, веселом доме дяди Евстахия, где всегда полным-полно девиц и молодых замужних дам, он наверняка проведет время приятнее, чем в этом отвратительном местечке, в этой грязной луже, среди мелких, нечистых и приземленных забот.
Так он думал вплоть до того момента, пока за окном вагона не поплыли назад станционные домики. А когда колеса поезда монотонно и ритмично застучали, унося его прочь, мысли молодого человека затуманились, закружились и вдруг потекли совсем в другом направлении.
Но об этом уже в следующей части нашего повествования.
Глава 10
Жизнь на мельнице старого Прокопа Шапеля, прозванного Прокопом Мукомолом, текла спокойно. Ясное голубое небо отражалось на гладкой поверхности тихих прудов, медом пахли липы, добрая вода-кормилица блестящей лентой струилась на огромное мельничное колесо, точно зеркальная полоса, которая на лопастях разбивалась вдребезги на прозрачные зеленоватые осколки, становившиеся все мельче и мельче, а потом превращавшиеся в белую пену, с клокотанием и брызгами выползавшую снизу.
Внизу бурлила вода, вверху равномерно бухтели довольные и сытые перемолотым хлебом жернова, а по желобам сыпалась драгоценная пушистая мука. Только мешки подставляй под этот хлебный поток.
Поскольку стояла уже поздняя весна, работы на мельнице было немного. Около трех часов дня работник Виталис опустил запору, и колесо, освобожденное от тяжести воды, с разгону прокрутилось еще пару раз, заскрипели дубовые оси, заскрежетали металлические шестеренки, вздохнули жернова, и наступила тишина. Только мучная пыль бесшумно опадала с крыши и с чердачка на землю, на расставленные и уже наполненные мешки, на весы, оседала довольно толстым слоем: к утру иногда на полпальца набиралось.
Иные бессовестные мельники и эту муку людям продавали, но старый Прокоп велел сметать ее на болтушку для скота и прочей живности, а потому его коровы, лошадь, а также свиньи, утки, гуси и куры матери Агаты были такими раздобревшими, точно на господских кормах росли.
С трех часов на мельнице уже нечего было делать, и в это время знахарь Косиба обычно выбирался в городок. Он отряхивал одежду от муки, надевал чистую рубаху, ополаскивал руки и лицо у старого пня над прудом, где удобнее всего было спуститься к воде, а потом шел в Радолишки.
Больных летом было немного, приходили они главным образом по вечерам, после захода солнца, когда, как известно, у людей есть свободное время.
В последние месяцы все домашние, а особенно женщины, заметили в поведении знахаря большие перемены. Он как будто начал больше следить за собой, начищал башмаки ваксой до блеска, купил две разноцветные блузы, подстригал бороду и волосы, которые раньше отрастали и лежали у него на плечах, делая его похожим на попа.