Зоня не обманывалась относительно причин его тяги к щегольству. Безошибочный в таких делах женский инстинкт давно подсказал ей, что до сих пор безразличный к женскому очарованию Косиба приглядел себе в местечке какую-то бабу. Поначалу подозрения пали на Шкопкову, владелицу лавочки, но после недолгих расспросов они оказались ошибочными: Антоний и правда заходил в эту лавку, но общался там только с молоденькой девушкой, которая служила у Шкопковой.
Зоня не раз видела продавщицу, и ее разбирал смех при одной мысли об этих ухаживаниях.
– Эх ты, старик, – поговаривала она, наблюдая за прихорашивающимся знахарем. – Ишь, чего тебе захотелось! Разве она для тебя?.. Да постучи себя по лбу! Вот! Для какой-такой работы она тебе понадобилась? Ходишь к ней, ходишь, а что вы́ходишь? Тебе нужна здоровая баба, работящая, а не такая белоручка.
– Как раз такая, как ты, – посмеивалась Ольга.
– А хоть бы и так! Хоть бы и так! – Зоня вызывающе упирала руки в бока. – Хитрить я не буду. Чем я хуже той?.. Не так молода?.. Так и что? Да ты сам подумай, зачем тебе такая молоденькая?.. Да еще городская! С фанабериями. Модница. Грех ведь на душу возьмешь!
– Да замолчи ты, глупая! – в конце концов не выдержал раздраженный донельзя знахарь.
И отошел, бормоча под нос:
– Что только такой дурной в голову приходит!..
На самом деле он считал болтовню Зони переливанием из пустого в порожнее. У него и мысли не было жениться. Он испытывал к женщинам неприязнь, о причине которой даже не задумывался, а еще опасался их и даже немного презирал. Однако же его отношение к Марысе из Радолишек было совсем иным. Марыся отличалась от всех. До такой степени отличалась, что даже сравнивать ее с другими женщинами ему казалось нелепостью. Сама мысль Зони о его женитьбе на Марысе была настолько глупой, что и задумываться над ней не стоило. А если он и вспоминал ее слова, то только потому, что пытался понять, как в Зониной тесной головке могла возникнуть такая дурость.
Ну и что с того, что он бывает в магазине?.. Ну и что с того, что иногда какой-нибудь гостинец Марысе приносит?.. Неужто нельзя?.. Да, он любил с ней беседовать и не скрывал, что предпочитает поболтать с ней, а не с кем-то другим… Но зачем такую околесицу-то плести? Эта девушка, почти еще ребенок, – сирота, у нее никого нет. Так неужто ему нельзя пожалеть бедняжку, посочувствовать ей?.. Тем более что делал он это искренне, от чистого сердца, без какого-то интереса и выгоды. Антоний чувствовал, что и она к нему привязалась, тоже полюбила его всей душой. Если б дело обстояло иначе, она бы не встречала его с такой неизменной радостью, не старалась удержать в лавочке подольше, не поверяла всех своих печалей и огорчений.
А в последнее время их у Марыси было немало. С самого понедельника она ходила поникшая, а в четверг он сразу заметил, что она плакала.
– Что, девочка моя, – спросил он, – опять злые люди житья не дают?
Она покачала головой.
– Нет, дядюшка! Совсем не то! Только из-за этого скандала несчастье произошло.
– С кем? – забеспокоился знахарь.
– А с шорником Войдылло.
– Какое еще несчастье?
– Видно, молодой господин Чинский от кого-то узнал, что бывший семинарист меня оскорбил и потом драка была. А вот вчера шорник послал в Людвиково фурманку с готовой работой, а новой ему не дали. Старого Милосдаря до сих пор не было в городке. Он ездил в Вильно и только вчера вернулся. Когда фурманка пустой приехала, он спросил:
– А где заказ?
А кучер ему и отвечает:
– Людвиковская госпожа велела передать, что работы для нас больше не будет.
– Почему не будет? Фабрику закрывают?
– Нет, фабрику не закрывают, – отвечает кучер. – Только ваш сын ихнего сынка оскорбил, вот барыня и не хочет больше давать вам работу.
Знахарь кашлянул.
– Несправедливо это. Как же может отец за сына отвечать? Сын – повеса, но отец же порядочный человек и ни чем не провинился.
– Конечно, – согласилась Марыся. – Я и сама ему это сказала.
– Это кому же?
– Да Милосдарю. Он, когда такое услышал от кучера, начал расспрашивать и узнал, что случилось. Тогда он сначала пошел к господину Собеку, подал ему руку и поблагодарил за то, что тот с его сыном правильно поступил, а потом ко мне пришел.
– И чего хотел?
– Сперва так строго на меня посмотрел и сказал: «Я пришел попросить прощения за поведение моего Зенона. Это глупый и дурной парень. Лодыря следовало наказать. А то, что он от господина Собека получил, еще мало. Я понимаю, что он не имел права вас оскорблять. Не его дело, чем вы занимаетесь. Госпожа Шкопкова – ваша опекунша, это ее право, а не этого дармоеда. И если б вы пришли и пожаловались мне, он получил бы сполна за свое поведение». А потом добавил: «Но вы пожаловались молодому наследнику из Людвикова, и теперь со мной, совершенно невинным стариком, случилось несчастье, потому что господа перестали у меня заказывать, а это было больше половины моего заработка».
Знахарь удивился:
– Но ведь вы же не жаловались молодому наследнику?
– Вот именно. Я так и сказала пану Войдылло, но он, похоже, мне не поверил.
– Ну, я тут еще никакого несчастья не вижу.
– А несчастье в другом. Старый Войдылло сегодня утром выгнал сына из дому!
– Выгнал?.. Как это – выгнал? – удивился знахарь.
– Старый шорник – очень строгий человек. Весь городок только и говорит, что о том случае. И все твердят, что это из-за меня… А чем я виновата? Что я дурного сделала?..
Голос Марыси задрожал, на глазах показались слезы.
– Я сама хотела бежать к пану Войдылло, просить его, чтоб простил Зенона, да побоялась… Да и не обратил бы он внимания на мои просьбы. Даже ксендз заступался за Зенона, твердил, что парень, конечно, испорчен, но если его из дому выгнать, то он пойдет по еще худшей дорожке… Ничего не помогло. Старик ответил, что, даже если сын в тюрьме сгниет, его это не тронет, потому как Зенон – лодырь, дармоед и скандалист, да еще у отца и братьев хлеб отнимает.
Знахарь, кивнув, заметил:
– Неприятная история, только твоей вины, девочка, тут нет.
– Ну и что мне с того, что нет! – Марыся заломила руки. – Когда все на меня пальцами показывают, как на преступницу какую… волком смотрят… Даже госпожу Шкопкову против меня настраивают. Сама слышала, как один тут, столяр, говорил госпоже Шкопковой: «Людям на беду да Богу на поругание держите вы у себя эту приблуду».
Марыся закрыла лицо руками и расплакалась.
– Я знаю, знаю, – рыдала она, – чем это все закончится… Они меня отсюда выдавят… лишат работы… А ведь я только хотела как лучше… Если б пан Лешек приехал, я бы на коленях просила его простить Зенону его вину… Но он… он не приезжает… Не дает о себе знать. Только этого несчастья не хватало… этого… О Боже, добрый мой Боже!..
Антоний Косиба сидел, безвольно опустив свои большие руки. От волнения у него побледнело лицо. Он бы душу отдал, лишь бы избавить от страданий и мучений эту девочку, так любимую им. Его попеременно охватывал то гнев, то желание тут же идти и что-то делать, то ощущение собственного бессилия.
У него даже не находилось слов, которыми бы он мог ее утешить. Тогда он встал, обнял девушку и стал гладить ее по волосам своей грубой, натруженной ладонью, повторяя:
– Тихо, голубушка, тихо, голубушка!..
Она прижалась к нему и вся дрожала от рыданий. А им овладела такая великая жалость к ней, к себе, к их общему одиночеству и бессилию, что и у него полились слезы по лицу, по седеющей бороде, по пальцам, нежно гладившим головку девушки.
– Тихо, голубка моя, тихо, тихо… – едва слышно приговаривал он, пытаясь хоть как-то утешить ее.
– Только ты один, дядюшка… только ты у меня и есть на всем свете… Приблуда…
– Оба мы чужие средь людей, оба мы приблуды, голубка! И не тревожься, не выплакивай глазки. Я не позволю тебя обидеть. Я стар уже. Но сил еще хватит… пока я ни голода, ни нужды не знаю, и у тебя, голубка, все будет. Тихо, тихо, девочка ты моя, дорогая моя, тихо… Если люди уж очень досаждать тебе станут, ты приходи ко мне, на мельницу. У меня там не больно красиво, да и небогато, но ни голоду, ни холоду ты там не узнаешь, и сердечности хватит… Там большой лес, широкие луга, мы будем собирать травы, а ты, голубка, будешь помогать мне людей лечить… Злые языки тебя там не достанут, злое слово не обидит… Нам, приблудам, хорошо будет вместе… Тихо, голубушка, тихо…
– Какой же ты добрый, дядюшка, какой добрый! – Марыся потихоньку успокаивалась. – Кажется, даже родной отец лучше быть не может… Чем я заслужила такое?..
– Чем? – Знахарь задумался. – А кто ж это может знать? А чем я заслужил, что ты вот так обнимаешь меня, голубка моя, что старое мое сердце, которое и билось-то лишь по привычке, без желания, разогрела ты, словно солнышко… Один Бог знает, а я хоть и не знаю, но благодарю его за то и до самой смерти благодарить не перестану…
Перед магазином остановилась бричка, и вскоре в лавку вошел какой-то господин. Он покупал цветную бумагу для фонарей, видно, на приближающийся праздник урожая. Он долго выбирал, торговался и жаловался на высокие цены.
Когда он наконец вышел с покупками, знахарь сказал:
– А позволишь, голубка, я тебе прямо скажу, что думаю?
– Конечно. – Она улыбнулась, не без опасения, что после такого начала приятных вещей не услышит.
И она не ошиблась: знахарь заговорил о пане Лешеке.
– Все эти хлопоты и тревоги из-за него. Что тебе до него, голубушка?.. Я не говорю, что он плохой человек или злой, и глаза у него хорошие, но он еще слишком молод, нет в нем основательности, вертопрах. Не раз я к нему приглядывался, не раз, не два и не десять даже видел, как он сюда приходил и просиживал часами… Да и люди рассказывали… А человек он молодой, легкомысленный, вот и нечего удивляться, что подозревают в нем дурные намерения. Бог свидетель, я сам-то не верю в них! Голову бы дал, что все эти разговоры – одно пустобрехство. Только видишь, голубка, зачем давать повод для болтовни?.. Языков людям не завяжешь, глаз не закроешь. Вот они смотрят да болтают. А что тебе с этого ухаживания? Только одни неприятности. Ты еще молода и неопытна, легко поверишь каждому обещанию.