Разве такие люди, как супруги Чинские, люди из того круга, где обращают больше внимания на происхождение и родословную, чем в среде настоящих аристократов, разве они смогли бы примириться с тем, что их сын заключил такой брак?..
Немного успокоившись после первых восторгов, Марыся как раз об этом и начала толковать Лешеку. Он внимательно ее слушал, не прерывал, а когда она закончила, сказал:
– Ну и что из всего этого следует?.. Разве это хоть как-то меняет тот факт, что мы друг друга любим?..
– Нет, этого ничто изменить не может. Я буду любить вас всегда, только вас одного, до самой смерти! – прошептала она.
– Но, видимо, для тебя это не так важно, чтобы бороться за это, чтобы ради этого перенести всякие неприятности и горести.
Она покачала головой.
– О нет! Речь тут не обо мне! Я готова на любые жертвы, на любые унижения. Но вот ты… – с горечью произнесла она, переходя на «ты».
– А что я? – почти сердито спросил он.
– Ты… Это сделает тебя несчастным, сломает, ты разочаруешься во мне…
Он вскочил и заломил руки.
– Марыська! Марыська! Как же тебе не стыдно! Ты меня оскорбляешь! Как ты можешь настолько не верить в мои силы?..
– Да нет же! – возразила она. – Я в них верю! Но я не имею права подвергать тебя таким поношениям и напастям. Я не хочу стать тебе обузой. Я и так уже очень, очень счастлива…
– О, это просто мило. Ты уже счастлива. А обо мне можно и не думать! Верно?.. Я могу и дальше оставаться несчастным, поскольку ты выдумала, что можешь стать мне какой-то там обузой! Постыдилась бы! Такая умная и рассудительная девушка, а такую ерунду говоришь! И вообще, кто тебе дал право распоряжаться моей судьбой?.. Она, видите ли, не имеет права чему-то там меня подвергать! Ну а я-то еще имею такое право?.. А я хочу, я должен – и точка! Неужели ты думаешь, что я ни к чему не пригодный человек, который непременно должен зависеть от родителей? Неужели мир недостаточно велик, чтобы мы нашли в нем свое место? Неужели ты думаешь, что в случае войны с семьей, когда нам уже совсем надоест эта война, мы не сможем уехать куда-нибудь?.. Не бойся! Ты еще плохо меня знаешь. Я не из тех, об кого можно безнаказанно ноги вытирать. Вот увидишь! Да. Собственно, и спорить не о чем. Я уже принял решение и баста!
Он улыбнулся и снова прижал ее к себе.
– Прошу тебя, хоть ты, по крайней мере, не усложняй эту борьбу, борьбу за мое и твое счастье, за наше счастье… А то сведешь меня с ума и я пальну себе в лоб!
– Лешек! Дорогой мой, любимый!.. – Она судорожно обнимала его за шею.
– Вот увидишь, Марысенька моя, мы еще будем самой счастливой парой на земле.
– Да, да, – повторяла она, прижимаясь к нему. И уже совсем не способна была думать, протестовать, возражать. Она верила ему, он развеял все ее сомнения своим воодушевлением и волей.
Лешек вынул из кармана коробочку и достал из нее колечко с сапфирами.
– Вот мой сторожевой знак, – весело сказал он, надевая кольцо ей на палец. – Чтобы ты помнила, что целиком принадлежишь мне и являешься исключительно моей собственностью.
– Какое красивое!
– У этих камешков цвет твоих глаз, Марысенька.
Она долго разглядывала колечко, потом наконец с удивлением и благоговением в голосе спросила:
– Так, выходит, я… обручена?
– Да, любимая, ты стала моей невестой.
– Невеста… – грустно повторила она и добавила: – А я тебе никакого колечка подарить пока не могу… Нет у меня. Последнее кольцо, которое принадлежало моей мамочке, продано было… чтобы оплатить похороны. В нем тоже были сапфиры, и мама его очень любила, хотя оно было совсем дешевенькое, намного скромнее этого.
На ее глазах показались слезы.
– Не думай о грустном, – сказал Лешек. – А мне и без колечка не удастся забыть, что я уже твой невольник. Самый счастливый в мире невольник, которому совсем не хочется освобождения.
– Боже! Боже! – прошептала она. – У меня голова кружится. Все наступило так внезапно…
Он рассмеялся.
– Ой, не так уж и внезапно. Мы ведь знакомы уже два года.
– Да, конечно, но разве я могла допустить, что все вот так закончится?
– Закончилось лучшим образом, какой только можно себе представить.
– Я просто не могу поверить, что это не сон, что это происходит со мной на самом деле. И… честное слово… я боюсь…
– Чего ты боишься, Марысенька?
– Что… ну, не знаю, что все развеется, исчезнет, что нас что-то разлучит.
Он взял ее за руку.
– Дорогая моя, драгоценное мое сокровище, нам теперь следует соблюдать максимальную осторожность, чтобы никакие интриги и тому подобные неприятности нас не задели. Поэтому надо все держать в строжайшей тайне. Никто, абсолютно никто не должен знать о нашей помолвке. Я уже составил подробный план. Когда я его осуществлю, мы раз-два – и обвенчаемся. Тогда дело будет сделано и они могут хоть на голове стоять – все равно ничего не добьются. Только помни: молчание!
Марыся засмеялась.
– Я бы и так никому не рассказала. Да меня бы просто высмеяли, никто бы не поверил. Да и то сказать, неужели вы думаете, пан Лешек, что мне есть кому поверять секреты?.. Разве что дядюшке Антонию…
– Тому знахарю с мельницы?.. Нет, ему тоже ничего не говори. Ладно?
– Богом клянусь.
И Марыся сдержала свое обещание. Сдержала, хотя если б она открыла правду еще в тот же самый день, это избавило бы ее от многих горестей.
Неприятности начались с приходом в магазин госпожи Шкопковой. По натуре женщина добродушная, она, видно, поддалась тому настроению, которое овладело всеми в Радолишках. Застав в лавке Лешека, она демонстративно уселась за прилавком, давая понять, что скоро отсюда не уйдет. Едва молодой человек уехал, как она гневно начала:
– Да ты просто никак не образумишься! У тебя совсем в голове все помешалось, девочка! Вот какой благодарности я от тебя дождалась за все мои заботы да хлеб.
– Господи Боже! – Марыся умоляюще посмотрела на нее. – Да что ж я плохого вам сделала?
– Что сделала? – взорвалась госпожа Шкопкова. – А то и сделала, что скоро в меня весь город начнет пальцами тыкать за то, что я тебе позволяю тут такое вытворять! Что плохого?.. А то, что это происходит в моей лавке!..
– Но что происходит?
– Публичный разврат! Да, именно разврат! Какой позор! Разве я так тебя воспитывала? Я для того о тебе забочусь, чтоб на меня всех собак вешали?! Что тут надо этому барчуку, этому донжуанишке, этому хлыщу?..
Марыся молчала. Госпожа Шкопкова сделала паузу и сама ответила на свой вопрос:
– А я тебе скажу, что ему надо! Я тебе скажу! Он на твою невинность нацелился! Вот что! Хочет сделать тебя своей любовницей! А ты, дурочка, еще глазками стреляешь и приманиваешь этого типчика на собственную погибель и собственный позор! А знаешь, что тебя ждет, если ты уступишь соблазну?.. Жалкая жизнь и тяжелая смерть, а после смерти – вечное проклятие!.. Если своего разума нет, так слушай меня, старуху! Ты что, думаешь, я просто так языком болтаю? Для своего удовольствия?.. Псам бы такое удовольствие. У меня сердце болит, будто кто его ножом пробил. Примчалась ко мне старая грымза Кропидловская и вопит, будто у меня глаз нет, потому как не вижу, что этот… как его там… мотоцикель опять у лавки стоит… И что я будто бы отдаю свою воспитанницу на разврат и Божье проклятие. Я ей говорю: «Дорогая моя пани Кропидловская, прошу прощения, не ваше это дело, что и как я делаю! А если вы хотите знать правду, то у меня тесто, видите ли, подошло, уже через край миски выползает, а я должна в лавку нестись?..» А она мне в ответ: «Уважаемая пани Шкопкова, можете, конечно, за тестом приглядывать, чтоб не выползло, а у вашей воспитанницы тем временем в известном месте кое-что выползет!..» Как я это услышала, так и подумала, что меня удар хватит! И все из-за тебя! За мои заботы, за мое сердце доброе так-то ты меня благодаришь… Теперь каждая мерзавка меня тобой попрекает… На старости лет…
Госпожа Шкопкова окончательно расстроилась и принялась всхлипывать. Марыся взяла ее за руку и хотела поцеловать, но женщина, видимо, рассердилась не на шутку, потому что вырвала руку и закричала:
– Твои извинения тут ничем не помогут!
– Простите меня, а за что я должна просить извинения? – отважилась спросить Марыся.
– За… за что? – Госпожа Шкопкова даже онемела от возмущения.
– Ну да. Такие люди, как эта пани Кропидловская, в каждой мелочи видят что-то дурное. А ничего плохого тут нет. Вы очень несправедливо оцениваете господина Чинского. Он никаких подобных намерений не имел. Это очень благородный и очень порядочный человек.
– Конечно, по карманам лазить не будет, – гневно оборвала ее Шкопкова, – но если речь идет о девушке, то каждый мужчина становится свиньей.
– А вот и нет. Может, кто-то другой так и повел бы себя, не знаю. Только он совсем не такой.
– Да у тебя еще молоко на губах не обсохло! А я тебе говорю: гони барчука за дверь, если тебе дорого твое доброе имя. Доброе имя и мое покровительство, – добавила она с нажимом.
– А как же мне его гнать? Мне надо сказать ему, будто я не желаю, чтобы он приходил в магазин?
– Вот именно.
– Тогда он имеет право мне возразить, что это не мой магазин и каждый может войти сюда.
– Войти может, но не располагаться тут на пару часов, чтобы поболтать.
– Тогда я скажу ему, что вы этого не хотите.
– Можешь так ему и передать.
– А что будет, если он почувствует себя оскорбленным? Если господа Чинские перестанут покупать у нас, как они перестали у Милосдаря?
Госпожа Шкопкова нахмурилась. Она и сама боялась такого оборота дела, а потому такой довод, вовремя подсказанный Марысей, хотя и не совсем искренне, свое дело сделал.
– Нет, – буркнула Шкопкова. – Так нельзя. Только нечего мне тут глаза отводить. Ты уж как-нибудь сумеешь избавиться от него!
– Научите меня, пожалуйста, – упорствовала Марыся.
– И научу! – закончила спор пани Шкопкова, решив в глубине души пойти посоветоваться к приходскому ксендзу.