о, как ты знаешь, обучение я так и не окончила. Ты женишься на совсем простой девушке.
Голос ее звучал печально. Лешек нежно взял ее за руку и спросил:
– Марысенька, скажи, ты считаешь меня наивным и слепым глупцом?
– Ну что ты! – запротестовала она.
– Неужели ты думаешь, что мои критерии и уровень моих требований значительно ниже, чем у моих родных и знакомых?.. Судя по твоим словам, именно такой вывод и напрашивается. Я, как последний дурак, беру тебя в жены, вижу в тебе достоинства, которых ты не имеешь, и только мои родители, внимательно посмотрев, откроют, как же ошибался их сын.
– Нет, Лешек, – возразила Марыся, стараясь успокоить его. – Просто ты на мои недостатки смотришь снисходительно, потому что любишь меня.
– Значит, и они тебя полюбят.
– Дай-то бог.
– Должен сказать, что твои недостатки вообще сплошь воображаемые. Я бы всем девушкам пожелал выглядеть так изысканно, как ты, и чтобы у них было столько же врожденного ума и утонченности чувств. А если говорить о манерах, этикете и вообще об умении держать себя в обществе, то я уверен, ты это все усвоишь без малейшего труда, а учиться ты сможешь столько, сколько душа пожелает. Но не слишком много, потому что мне не хочется иметь жену значительно умнее меня.
– Этого можешь не опасаться, – засмеялась она.
– А я вот больше всего этого боюсь. – Он сделал серьезное лицо. – Знаешь, когда я убедился, что моя Марысенька – умница-разумница?
– Не знаю.
– Когда ты ни словечка не сказала мне о местечковых скандалах. Ведь я же мог заподозрить, что этот Собек, который встал на твою защиту, имел какие-то права на такое поведение. Но ты, наверное, подумала: «Не буду я объясняться с Лешеком, потому что если у него появились какие-то мерзкие подозрения, то он не стоит даже объяснений».
Марыся не помнила, чтобы она так думала, но возражать не стала.
– Мне просто не хотелось втягивать тебя в эти неприятные дела, – сказала она.
– Но это же неправильно! Кто должен защищать тебя, если не я?
Он задумался и прибавил:
– А вот мне следует как-нибудь зайти на почту и пожать руку этому Собеку. Правда, это нахальство с его стороны, что он посмел влюбиться в тебя, но тогда поступил как настоящий мужчина.
Солнце опустилось совсем низко. В это время они обычно уже собирались возвращаться, но сегодня им еще многое надо было обсудить. Они договорились, что на следующий день Марыся сообщит пани Шкопковой о своей помолвке и о том, что больше не будет работать у нее в магазине.
– А еще скажи ей, – предложил Лешек, – что если она считает, что твой уход нанесет ей ущерб, то ты вернешь ей все потери, пусть подсчитает.
– Ты не знаешь ее, – ответила Марыся. – Она никаких счетов выставлять не станет, да и я все отработала. Она бы смертельно оскорбилась при одном лишь упоминании о возмещении ущерба. Это очень добрая женщина. Я боюсь другого: она не поверит в помолвку.
– Но ведь я приеду где-нибудь около полудня, и она услышит от меня подтверждение. Во всяком случае ты заранее уложи все свои вещи.
– Лешек, любимый мой, чем же я заслужила такое счастье?!
Он обнял ее и с величайшей нежностью прижал к себе. Его переполняла невыразимая радость от того, что он есть и будет всем на свете для этой девушки, чудеснейшей девушки, у которой больше не осталось никого из близких. И одновременно сам себе удивлялся. Он столько раз держал в объятиях разных женщин и никогда не испытывал ничего, кроме вожделения. Почему же по отношению к этой женщине, которую он, несомненно, желал более, чем кого-либо другого на всем земном шаре, даже вожделение было иным, проникнутым неизменной любовью и почти религиозным благоговением? Когда-то, во время первых встреч с Марысей, он и на нее смотрел так же, как на остальных. Если б тогда она оказалась с ним наедине… Ничего не остановило бы его и не помешало совершить ужасную ошибку.
«Слава богу, что так не случилось», – думал он.
Они еще долго бродили по лесу, и было уже почти темно, когда решили возвращаться. По лесу, где попадалось много вывороченных деревьев и торчащих из земли корней, они ехали медленно. Хотя бояться, в общем-то, было нечего. Лешек знал дорогу как свои пять пальцев, помнил каждую выбоину, каждый камень, каждый поворот. Он и в темноте доехал бы до тракта, а при свете мощной фары они вполне безопасно могли ехать даже на приличной скорости.
Так, по крайней мере, они думали.
В тот момент, когда мотоцикл вырвался из леса, а его громкий рокот наполнил спящую долину до самого тракта, на одном из поворотов боковой дороги показалась фигура мужчины.
Зенон, бывший семинарист, долго их тут поджидал. Он проспал в канаве несколько часов и очень боялся, как бы во время его забытья мотоцикл не проскользнул обратно к тракту. К счастью, его тревога оказалась напрасной. Со стороны Вицкуновского бора слышалось приближающееся тарахтение мотора, а иногда с дороги видно было, как по темным зарослям скользит луч фары и листва под ним вспыхивает ярким зеленым цветом.
– Ну, теперь они от меня не уйдут, – бормотал Зенон.
Он уже неделю пил без просыпу. Выпросил у тетки в Швечанах несколько десятков злотых и, возвращаясь в Радолишки, иногда пешком, иногда на попутной фурманке, не пропускал ни одной корчмы, ни одного шинка. Возвращался же он, чтобы еще раз попросить отца о прощении, хотя и не верил, что его простят, а потому, отчаявшись, напивался до полного бесчувствия. Когда после обеда он встретил по дороге мотоцикл Чинского и узнал в тех, кто на нем ехал, виновников его изгнания из дома, в нем изо всех сил заговорили ненависть и жажда мести, а в пьяной голове созрел коварный план.
«Вот уж теперь они мне за все заплатят, за все мои несчастья», – твердил он.
Зенон знал, что они будут возвращаться этой дорогой, объезда тут не было. Поэтому он притаился в канаве за поворотом и ждал.
У него еще шумело в голове, его пошатывало, но, услышав шум приближающегося мотоцикла, он быстро и справно приступил к делу. Он все точно просчитал. Сразу за этим поворотом дорога круто идет вверх, Чинскому придется прибавить газу, и он смело сделает это, потому что поворот довольно плавный. Когда же сразу за поворотом Чинский заметит непредвиденное препятствие, тормозить будет уже поздно и он вряд ли сумеет избежать катастрофы.
О том, чтобы перегородить дорогу, Зенон позаботился заранее. Он приготовил две толстые подгнившие колоды, найденные в зарослях, и кучу камней, которых в канавах было предостаточно.
Теперь он неторопливо вытащил все это на дорогу и старательно уложил поперек нее, так что проезд был полностью перекрыт и объехать завал не было никакой возможности. Вдоль обочин по обе стороны тянулись глубокие канавы, причем их внешние края были намного выше внутренних. Кроме того, вдоль них росли густые кусты, образовавшие плотные живые изгороди с обеих сторон дороги.
Было еще не очень темно, и Зенон с мрачным удовлетворением в очередной раз оглядел свою работу. Он уже хотел было двинуться в сторону тракта, когда ему в голову пришло, что, спрятавшись в кустах около завала, он сможет без всяких опасений полюбоваться на результат своей мести.
«По крайней мере, увижу, как они свернут себе шеи», – усмехнулся Зенон.
Он несколько раз соскальзывал с крутого склона, но наконец-таки вскарабкался наверх, раздвинул ветви кустов и удобно улегся под ними. Наблюдательный пункт выбран был прекрасно. Оставалось только спокойно лежать и ждать, а когда они уже разобьются, выйти на тракт и вернуться в городок. Никто не сможет обвинить его в том, что это он сделал завал, никто его не видел, а тот мужик, с которым он ехал от вицкуновской корчмы, двигался в сторону Ошмяны. Да он и не знал, кого вез. А этих найдут только утром. Ночью по боковой дороге никто не ездит – это же не главный тракт, по которому фурманки направляются к утреннему поезду или за кирпичом в Людвиково.
«Конечно, кое-какие подозрения могут возникнуть, – думал Зенон. – Я не раз грозился отомстить. Но никаких доказательств против меня не найдут. А они за то, что мне сделали, заплатят сполна… Да еще полюбуюсь этим зрелищем… Не каждый день такое случается!..»
Проходили минуты, которые казались ему часами. Рокот мотора приближался, становился все громче. Уже не более полукилометра отделяло пару от неизбежной катастрофы.
«Разве что черт их убережет», – промелькнуло в голове Зенона.
Но Чинского ничто не уберегло. Наоборот, он заметил, что становится довольно прохладно, и подумал, что Марыся может простудиться. А поскольку за мостиком дорога была намного лучше, он прибавил газу.
Сноп яркого белого света перед ним вонзался в темноту, раздвигал ее в стороны, прокладывая дорогу. Еще два поворота, за вторым будет небольшой, довольно плавный подъем, а там уже и тракт. Лешек думал о завтрашнем дне, о решающем разговоре с родителями, о том, как представит им Марысю, о своем огромном счастье, о вечерах, которые они станут проводить вдвоем, об утрах, когда, просыпаясь, они в тысячный раз будут убеждаться, что их счастье не было только сном, что оно реально и осязаемо… Он представлял себе стол, накрытый на двоих, ее, такую веселую, сияющую и светлую, как она заботится о его доме, об их гнездышке…
И вдруг увидел…
Прежде чем мысль успела промелькнуть у него в голове, прежде чем он понял, что приближается смерть, Лешек машинально нажал на тормоз, мгновенно опустил ноги с педалей на землю и вонзил каблуки в несущуюся под колесами дорогу. Завыли от отчаянного усилия покрышки, рыжий щебень двумя фонтанами брызнул в стороны, и в следующее мгновение раздался глухой треск от сильного удара.
А потом все стихло.
Зрелище действительно получилось исключительным, и Зенон не пропустил из него ни малейшего фрагмента, ни доли секунды. Он видел, как вылетел из-за поворота мотоцикл, видел отчаянные попытки водителя затормозить, видел, как машина врезалась в завал и два раскоряченных тела взлетели в воздух.
А затем наступила тишина.