Сестра вернулась с сообщением, что супруги Чинские уже выезжают на автомобиле и через пять-десять минут будут в Радолишках.
– Я поеду с ними, – решил врач.
– Нет, вы прямо сейчас езжайте, ведь есть же лошадь! – торопил Зенон.
– Вы с ума сошли! – возмутился Павлицкий. – Я должен трястись верхом, да еще без седла?! Да и все равно на автомобиле мы скорее будем на месте.
И он оказался прав. Неожиданно быстро подъехал огромный автомобиль из Людвикова. Испуганные Чинские хотели было порасспрашивать Зенона, что и как произошло, но доктор решительно заявил, что на это будет время позже.
И пяти минут не прошло, как они уже приехали на мельницу. Когда они вошли в пристройку, знахарь как раз заканчивал перевязывать голову раненого.
– Он жив? Мой сын жив? – вскрикнула госпожа Чинская.
– Он жив, не беспокойтесь, ему ничего не грозит, – ответил знахарь.
– Что этот человек может знать! Доктор, прошу вас, спасайте моего сына!
– Сейчас я сниму эти тряпки и осмотрю его, – ответил врач.
– Незачем его мучить. Я сам вам скажу, что с ним, доктор. У него сломаны челюсть и левая рука. Я сложил кости как надо.
– Прошу мне не мешать! – крикнул доктор. – Я, наверное, лучше вас знаю, что мне следует делать!
– Тут уже нечего делать, – упрямо твердил знахарь. – А вот девушку надо немедленно спасать.
– Что с ней? – спросил врач.
– Кость вдавлена в мозг.
– Господин доктор!.. – простонала госпожа Чинская.
Пульс у ее сына был совершенно удовлетворительный.
– Я только сделаю противостолбнячный укол, и его надо будет отвезти в больницу. Следует поскорее сделать рентгеновские снимки. А сейчас я осмотрю девушку.
Он наклонился над Марысей, попробовал прощупать пульс. И вскоре отвернулся от больной.
– Это уже агония, – заявил он.
– Спасите же ее, господин доктор, – хриплым голосом попросил знахарь.
Врач пожал плечами.
– Тут уже ничего нельзя сделать. Я еще посмотрю это повреждение… Хм… Разумеется… Перелом основания черепа.
Неподвижное тело начало подрагивать.
– И повреждение мозговых оболочек, – добавил он. – Об этом говорят судороги. Тут и чудо не поможет. У вас есть зеркальце?
Знахарь подал ему осколок разбитого зеркала. Доктор приложил его к приоткрытым губам раненой. Зеркальце слегка затуманилось.
– Ну что ж… – Врач развел руками. – Единственное, что я могу для нее сделать, – это укол, чтобы немного поддержать сердце. Но ее состояние совершенно безнадежно.
Он открыл саквояж, полный блестящих хирургических инструментов. Знахарь смотрел на них точно зачарованный, буквально глаз не мог оторвать.
Между тем врач наполнил шприц густой прозрачной жидкостью из ампулы и ввел девушке лекарство под кожу в предплечье.
– Бесполезное дело, – пробормотал он, – все равно скоро наступит конец.
И снова повернулся к Чинскому, собираясь размотать повязки.
Знахарь коснулся его локтя.
– Господин доктор! Спасите ее.
– Вот же глупый человек! – Павлицкий с раздражением отвернулся от него. – Как я должен ее спасать?!
– Это ведь ваша обязанность, – мрачно произнес Косиба.
– Не вам учить меня моим обязанностям. А еще я вам скажу, что если из-за ваших грязных повязок у этого раненого будет заражение крови, то вы отправитесь в тюрьму. Поняли? Вы не имеете права заниматься лечением.
Знахарь как будто не слышал его.
– Сделайте ей операцию, – сказал он. – А вдруг получится.
– Да отцепитесь вы от меня, черт подери! Какого дьявола нужна эта операция? – И, обращаясь к супругам Чинским, точно призывая их в свидетели, воскликнул: – Я, что ли, должен труп оперировать?! Там перелом основания черепа. Обломки кости наверняка повредили мозг. Тут не помог бы и величайший гений хирургии. Да еще проводить трепанацию в таких негигиеничных условиях…
Он обвел рукой помещение, показывая на запыленные пучки трав под потолком, коптившие керосиновые лампы и мусор на полу.
– Если б у меня были такие инструменты, как у вас, – упрямо сказал знахарь, – я бы и сам попробовал.
– Тогда большое счастье, что у вас их нет. Вы бы еще скорее оказались под судом, – уже спокойнее ответил врач, занятый ощупыванием челюсти молодого Чинского. – Хм… и в самом деле перелом, похоже, ничего опасного… Но без рентгена ничего точно сказать нельзя… Повреждения поверхностные…
Он умело продезинфицировал рану и наложил повязку из своих бинтов. Потом осмотрел руку, увидел на ней два разреза и возмутился:
– Как ты посмел это сделать!.. Как посмел!.. Да еще наверняка каким-то грязным ножиком!
– Кость торчала, – объяснил Косиба, – а нож я кипятком обдал…
– Я тебя проучу!.. Уж за это ты точно ответишь!..
– Так и отвечу, – покорно буркнул знахарь. – А что я должен был делать?
– Ждать меня!
– Так я и послал за вами. К счастью, вас дома застали, а если б не застали?.. Надо было раненого без помощи оставить?
– Мы очень благодарны вам за помощь, – вмешался Чинский. – Доктор, этот человек прав.
– Да уж, – неохотно согласился врач. – Меня и в самом деле могло не быть дома. Только бы не было заражения, дай-то бог.
Господин Чинский достал из кошелька банкноту и протянул знахарю.
– Это за вашу помощь.
Косиба покачал головой.
– Мне не нужны деньги.
– Берите. Хорошо, что вы бедным помогаете даром, но от нас можете принять.
– Я помогаю не бедным или богатым, я помогаю людям. А вот этому молодому человеку, если б не совесть, то и вовсе бы не помог. Скорее уж он должен был погибнуть, а не эта бедная девушка… А теперь вот она из-за него умирает…
Госпожа Чинская по-французски обратилась к врачу:
– Его уже можно перенести в автомобиль?
– Да!.. – ответил тот. – Я сейчас позову людей. Только соберу тут все.
Он быстро упаковал разложенные бинты и инструменты, закрыл саквояж и вышел с ним во двор. Антоний Косиба в окно видел, как доктор положил саквояж в машину. Тогда у него и родилось решение: «Я должен его добыть!»
Воспользовавшись суматохой, которая возникла, когда переносили молодого Чинского, знахарь вышел во двор. Двери машины были распахнуты, шофер стоял по другую сторону автомобиля. Хватило одного движения, а потом знахарь быстро отступил обратно в дом.
Никто не заметил исчезновения саквояжа. А спустя две минуты машина уехала в Радолишки.
Знахарь времени зря не тратил. Он заперся в доме, с лихорадочной поспешностью разложил на столе у головы Марыси добытые инструменты, подвинул поближе лампы, а потом, соблюдая всяческую осторожность, уложил безвольное тело в удобном для операции положении. И тут же, перекрестившись, приступил к операции.
Сначала следовало сбрить волосы на затылке. На открывшейся коже видно было огромное синюшное пятно. Отек оказался незначительным.
Он еще раз приложил ухо к ее груди. Сердце едва подрагивало. Он протянул руку, выбрал острый узкий скальпель на длинной ручке. Из первого разреза брызнула темная кровь, пропитала полотняные тряпки. Еще один разрез, третий и четвертый… Уверенные быстрые движения его рук уже открыли прикрепления мышц, раздвинули их. Блеснула розово-белая кость черепа.
Да, доктор Павлицкий не ошибся, кость была вдавлена, она растрескалась, а несколько мелких осколков проникли под череп и вдавились в мозг.
Прежде всего надо было с неслыханной осторожностью убрать их, не повредив мозговой оболочки. Это было невероятно трудно и утомительно, тем более что тело оперируемой начало содрогаться. Но вдруг судороги прекратились.
«Неужели это конец?» – подумал знахарь, но операции не прервал. У него не было времени проверить пульс. Он не отрывал глаз от раны, не видел, что за окнами, расплющив носы о стекла, стоят люди и терпеливо следят за его отчаянными попытками спасти девушку.
Уже кричали первые петухи, когда знахарь закончил операцию и зашил рану. Он снова перекрестился и приложил ухо к грудной клетке больной. Но ничего не смог расслышать.
«Укол!» – озарило его.
Он легко нашел в саквояже коробочку с ампулами и шприц.
«То же самое, что колол доктор», – определил он.
После второго укола сердце забилось уже громче.
Тогда только Антоний Косиба тяжело опустился на лавку, подпер голову руками и зарыдал.
Он неподвижно просидел час, а может, и дольше, совершенно измотанный, в полубессознательном состоянии. Потом поднялся, чтобы проверить, бьется ли сердце Марыси. Пульс едва прощупывался, сердце не стало биться сильнее, но и не ослабевало.
Едва волоча ноги от усталости, знахарь собрал инструменты, вымыл их и уложил в саквояж. А затем после недолгих раздумий занес саквояж в ригу, раздвинул лежавшее в уголке сено и засунул его поглубже. Тут он был надежно укрыт. Его не найдут и не отнимут. А когда у него будет такое сокровище, он сможет намного лучше и быстрее проводить операции, даже такие сложные и трудные, как эта последняя.
«Как это ее доктор назвал? – задумался знахарь. – Трепанация черепа… Вот именно, трепанация… Совершенно верно. Я ведь знаю это слово. Только почему-то оно странным образом вылетело из головы…»
Он вернулся в дом, проверил пульс Марыси, погасил свет и улегся спать неподалеку, чтобы быть наготове и слышать каждое ее движение. Впрочем, такой возможности он не предвидел.
Солнце уже светило вовсю, когда он проснулся. В двери стучали. Он вышел и увидел коменданта полицейского участка из Радолишек, старшего сержанта Жёмека. Рядом стояли Мукомол и Василь.
– Как там девушка, пан Косиба? – спросил сержант. – Еще жива?
– Жива, господин старший сержант, только одному богу ведомо, выживет ли.
– Я должен увидеть ее.
Они вошли в дом. Полицейский внимательно осмотрел больную, лежавшую без сознания, и заявил:
– О том, чтоб ее допрашивать, и речи быть не может. Но вот от всех вас я должен получить показания. Хм… Доктор Павлицкий обещал, что вернется сюда сегодня вечером, чтобы написать свидетельство о смерти. Он думал, что уже вчера…