– Значит, доктор уехал? – спросил знахарь.
– Так ведь он отправился с молодым Чинским, чтобы отвезти его в город, в больницу. Судя по всему, с ним все будет в порядке, только вот говорить он пока не может. Одна жертва без сознания, другая лишена возможности губами шевелить… Только подумать, если б преступник сам не сознался, он мог бы вполне благополучно улизнуть.
– Преступник? Какое ж тут преступление? Это же был несчастный случай, – удивился Василь.
– Вы так полагаете?.. А разве кто-то из вас был там, на месте катастрофы, на том повороте?
– Нет.
– А я еще на рассвете был. И как вы думаете, колоды из старой вырубки могли в один прекрасный день сами собой вылезть на дорогу и улечься поперек нее? А камни тоже сами собой насыпались?.. Таких чудес еще не бывало. Это был преступный замысел.
– Так кто же это сделал?
– Кто? А Зенон, тот самый тип, которого не раз уже задерживали, сынок шорника Войдылло.
Все присутствующие недоверчиво переглянулись.
– Тут, верно, какая-то ошибка, господин старший сержант, – заговорил наконец старый Прокоп. – Ведь Зенон их первый и спасал, людей позвал. На мельницу привез и еще за доктором поскакал!
– Смотрите-ка! – Сержант покачал головой. – Значит, он все-таки дал правдивые показания. Он так и говорил, а я ему не поверил. Думал, что просто хочет себя обелить, чтобы в суде были смягчающие обстоятельства. Но, видать, совесть у него и в самом деле проснулась.
– И он сам пришел признаваться?
– Сам. Сказал, что его дьявол попутал, что был пьяный… Ну ладно, мне надо еще все это записать…
Прокоп пригласил полицейского в комнаты, где он и опросил всех, кто был в доме, в качестве свидетелей. Давал показания и Антоний Косиба, только сказал он немного. К показаниям других добавил, что оказал жертвам первую помощь. А потом женщины подали завтрак, во время которого старший сержант, пользуясь случаем, спросил знахаря, что ему делать с болями в правом боку, которые мучают его уже пару месяцев. Получил травки, поблагодарил, распорядился в случае смерти девушки дать знать в участок, попрощался и уехал.
Но Марыся не умирала. Проходил день за днем, а она лежала неподвижная, без сознания. Единственное, что менялось в ее состоянии, – это температура, которая, казалось, повышалась с каждым часом. Ее личико уже не было белым как мел, оно становилось все более розовым, дыхание из едва заметного перешло в быстрое, неровное и прерывистое.
Три раза в день знахарь вливал в ее сжатые губы коричневый отвар, днем и ночью менял на горящей голове и неровно колотившемся сердце холодные компрессы из тряпок, смоченных в студеной колодезной воде.
Сам он похудел еще сильнее, да и седины заметно прибавилось. Его лицо напоминало лицо мертвеца, только в глазах горело отчаяние. Он уже утратил все надежды. Похоже, ни операция, ни все его старания, ни бессонные ночи у постели больной – ничего не помогало. Он видел, как из его рук ускользает эта молодая жизнь, жизнь единственного на свете существа, за которое он без малейших колебаний отдал бы свою жизнь.
На третий день он упросил Василя съездить в городок за врачом.
– Может, он чем-то поможет, – сказал знахарь.
Василь поехал и вернулся ни с чем. Оказалось, что доктор надолго задержался в Вильно и, вероятно, нескоро вернется, поскольку должен сопровождать молодого Чинского аж за границу.
Вечером Антоний Косиба послал в Печки за тамошним знахарем-овчаром. Он абсолютно не верил в силу его заговоров, но тонущий хватается за соломинку…
Знахарь пришел, несмотря на профессиональную ревность к конкуренту. Он увидел в этом приглашении свою великую победу. Посмотрел на умирающую, коснулся ее руки, потом приподнял одно веко, второе, оттянул нижнюю губу, внимательно разглядывая ее внутреннюю сторону, чуть улыбнулся и начал что-то бормотать себе под нос, одновременно держа руки над головой больной.
Его корявые старческие пальцы постепенно скрючивались, точно собирали что-то, потом двигались до самых стоп и там снова раскрывались, как будто стряхивая что-то невидимое. Он повторил это семь раз, неустанно бормоча свои заклятия, в которых только последние слова проговаривал чуть громче:
– На широкую реку, на чужую сторону, под жаркое солнце, под темную тьму, под лунный свет на триста лет вон за оконце!
На последних словах он вдруг подскочил к окну, распахнул его и выставил руки наружу, приказав:
– Быстро полейте мне на руки водой из деревянного ведра.
Кто-то из присутствующих выполнил его указание. Тогда знахарь сгреб на крышку немного горячих углей из печи, посыпал их горстью трав, которые достал из холщового мешка, висевшего у него через плечо, и начал медленно обходить все углы в помещении. В каждом останавливался, дул на угли до тех пор, пока от трав не поднимался клуб дыма, читал «Отче наш» и возвращался к изголовью умирающей, чтобы снова идти в следующий угол.
Вся эта церемония длилась около часа. Наконец знахарь подошел к Марысе, снова приподнял ей веки и кивнул.
– Жить будет, – уверенно сказал он. – Я заговорил смерть. Но смерть сильна. Она и самого сильного заговора не послушается. Если уж уперлась где, то без добычи, с пустыми руками не уйдет. Поэтому возьмите куру и в самую полночь тут, под окном, зарежьте. Она девушка или замужняя?
– Девушка, – ответил Косиба.
– Тогда надо белую. Есть у вас белая курица?
– Есть, – кивнула Ольга, всерьез озабоченная происходящим.
– Вот ее и зарежьте. А потом сварите и четыре дня давайте больной ее есть. И упаси вас бог дать что-то еще. Только эту куру и суп, который из нее сварите. А сейчас не благодарите. Потому что это может помешать, а я уж пойду. Господи, Иисусе Христе, спаси и помилуй.
– Отныне и во веки веков. Аминь, – отозвались все присутствовавшие.
Вслед за старым знахарем-овчаром из пристройки вышли и домочадцы. Осталась только Зоня. Она легонько толкнула в бок задумавшегося Косибу и спросила:
– Ну что, Антоний, поможет это или нет?
– Не знаю, – пожал плечами знахарь.
– Потому как, понимаешь, я думаю, что такие вещи – это только чтобы голову заморочить. Неужели от такого курения да бормотания больной может поправиться?.. Вот мой муж-покойник и по миру поездил, и на войне был, так он над всем этим смеялся. Причитания да курения – это ведь не лекарства. Ты вот по-другому лечишь, так зачем тебе понадобилось этого знахаря-овчара вызывать! Он теперь каждому встречному будет говорить, что сумел помочь там, где у тебя не вышло. А если Марысе суждено выздороветь, то и так бы выздоровела. А для тебя лучше, чтоб она умерла, потому как…
Зоня разом умолкла под тяжелым взглядом Антония и отшатнулась к стене.
– Что ты, что ты, Антоний?! – быстро затараторила она. – Я ведь ничего дурного… Так только, тебе же добра хочу… Ей-богу, я смерти никому не желаю… А ты уж сразу… О! Бог знает, что себе вообразил. Ну же, не сердись, да я сама тут под окном в полночь курицу зарежу. Беленькую выберу, всю совсем беленькую…
– Иди уже, Зоня, иди, оставь меня одного, – прошептал знахарь.
– И правда, пойду. Спокойной ночи. И ты, Антоний, ложись, отдохни. А то совсем сил не останется. А про куру не беспокойся. Я все сделаю, как овчар сказал. Спокойной ночи.
Она вышла, и наступила тишина. Только свистящее дыхание Марыси говорило о том, что в тишине и покое что-то происходит, что-то спешит и торопится к неминуемому концу.
Он пододвинул табурет, уперся локтями в край стола и стал неотрывно смотреть на бледно-голубые жилки, просвечивающиеся на сомкнутых веках девушки.
Он сделал все, что подсказывало ему его умение, что говорил разум и даже кое-что вопреки рассудку, вопреки убеждению – то, что подсказывает отчаяние и скрытый где-то глубоко в закоулках души инстинкт, когда человек ищет помощи и спасения в непонятных и, возможно, не существующих вовсе могучих колдовских чарах.
Время шло, темнота за окнами постепенно сгущалась. Антоний Косиба все думал, думал о себе, о своей судьбе, о своей жизни, столь пустой и бесплодной до сих пор, не связанной ни с людьми, ни с миром. Да, именно ни с чем не связанной. Потому что привязывает только чувство. Не хлеб, не быт, не чужие доброта и сердечность, не убеждение, что приносишь кому-то пользу, а лишь чувства, которые ты испытываешь. И только-только он полюбил кого-то всей душой, как судьба уже отбирает у него этого человека, с кровью выдирает, грабит…
«Опять точно так, как тогда», – отозвалось что-то в нем, и Антоний вытер вспотевший лоб.
Он вдруг осознал, что однажды, когда-то бесконечно давно, как бы в прошлой жизни, ему уже пришлось пережить такую же утрату. О, он был уверен в этом. Судьба тогда лишила его человека, которого он любил, без которого не мог жить…
В висках застучало, в голове безумным вихрем закружились мысли. Когда же это было?.. Как?.. Где?.. Потому что ведь было же… Точно было…
Он стиснул зубы, сжал кулаки так, что ногти до боли впились в ладони.
– Вспомнить… вспомнить… – шептал он. – Я должен вспомнить…
Измученные нервы, казалось, дрожали от напряжения. Мысли расползались неуловимыми ошметками, бесформенной белой пеной, точно вода на мельничном колесе, и перед его внутренним взором стали возникать туманные расплывчатые черты… Мягкий овал лица… Полуулыбка на чудных губах, светлые волосы и, наконец, глаза – темные, глубокие, загадочные…
Из пересохшего, сжавшегося от волнения горла Антония Косибы вырвалось неизвестное и никогда не слыханное, но такое близкое и знакомое имя:
– Беата…
Он удивленно повторил его, испуганно и в то же время с затаенной надеждой. Антоний чувствовал, что в нем происходит неведомое, что ему предстоит открыть для себя что-то безмерно важное, еще секунда – и он познает какую-то великую тайну…
Он весь собрался, сжался…
И вдруг тишину вспорол пронзительный испуганный птичий крик. Раз, другой, третий…
Антоний Косиба вскочил с места и в первый момент не смог сообразить, что случилось. И только чуть позже понял: «Это Зоня режет курицу… Белую курицу… Значит, полночь…»