Он быстро подошел к Марысе. Как он только мог так надолго ее оставить без присмотра!.. Он коснулся ее руки, щеки, лба… Проверил пульс, прислушался к дыханию…
Сомнений не было: температура упала, резко упала. Щеки и ладони были едва теплые.
«Она… остывает, это конец», – в отчаянии подумал знахарь.
Не теряя времени, он разжег в печи огонь, всыпал в маленькую кастрюльку горсть трав. Через несколько минут настой для улучшения деятельности сердца был готов. Он влил в рот больной три ложечки, и через час пульс показался ему чуть более сильным. Антоний дал ей еще одну дозу.
Прошло с четверть часа, и Марыся открыла глаза. Снова сомкнула веки и опять открыла. Ее губы беззвучно шевельнулись, и она как будто улыбнулась. Глаза смотрели осмысленно.
Знахарь наклонился над ней и прошептал:
– Голубушка ты моя, счастье ты мое… Ты узнаёшь меня?.. Узнаёшь?..
Губы Марыси приоткрылись, и, хотя ничего невозможно было расслышать, он по их движению понял, что она произносит те самые слова, которыми всегда его называла:
– Дядюшка Антоний…
И тут же глубоко вздохнула, веки ее сомкнулись, грудь стала размеренно подниматься и опускаться.
Она заснула.
Знахарь упал ничком на пол и, захлебываясь радостью, твердил:
– Благодарю тебя, Боже… Благодарю тебя, Боже…
Уже светало. Обитатели мельницы просыпались. Виталис пошел открывать заслонки, молодой Василь отправился в конюшню, Агата и Ольга суетились на кухне, а Зоня сидела на пороге и ощипывала белую курицу.
Глава 14
После двухнедельного отсутствия в Радолишки вернулся доктор Павлицкий, и тут же, на следующий же день, его вызвали в Райевшчизны, имение супругов Скирвойнов, где работнику порвало руку в соломорезке.
Тогда-то и обнаружилось отсутствие саквояжа с хирургическим инструментарием. Доктор твердил, что в тот злополучный день, ночью, привез его с собой обратно, служанка уверяла, а старая Марцыся клялась, что не привозил. Весь дом от подвала до чердака перевернули вверх дном, но все было тщетно – и доктор поехал к раненому, прихватив инструменты из кабинета. А возвращаясь из Райевшчизны, завернул в Людвиково, чтобы расспросить тамошнего шофера.
Тот прекрасно помнил, как господин доктор вынес из дома саквояж и положил его в автомобиль, помнил, что на обратном пути из машины ничего не вынимали ни в городке, ни в Людвикове, ни на станции. А еще он припомнил, что, когда выносили молодого Чинского, около автомобиля крутился знахарь Антоний Косиба.
– Если уж кто и взял, то только он, – решил шофер.
– Ну конечно! – Врач хлопнул себя по лбу. – Как только я сразу об этом не подумал! Естественно. Все теперь стало совершенно ясно, ведь он же говорил, что попробовал бы сделать операцию той девушке, если бы у него были такие инструменты. Ну, теперь-то уж он попался! Не знаете, та Марыся, что вместе с господином инженером разбилась, еще жива?
Шофер не знал ничего, но в Радолишках об этом все говорили, и доктор Павлицкий сразу же узнал, к своему великому и искреннему изумлению, что девушка жива и вроде бы даже выздоравливает. Одни приписывали все заслуги знахарю с мельницы, другие – овчару из Печек, но все не без откровенного удовольствия, свойственного простым людям в таких случаях, подчеркивали, что таинственная знахарская мудрость помогла там, где медицина вынесла безнадежный приговор.
Независимо от раздражения, которое вызвали у доктора эти новости, они утвердили его в правильности собственного подозрения. Ведь он сам осматривал девушку и обнаружил совершенно очевидный вдавленный перелом основания черепа. Даже будь он хирургом, то и тогда не взялся бы за операцию, которую считал бесполезной. И все-таки он не исключал абсолютно редчайшую вероятность (один шанс на тысячу), что такая операция могла бы оказаться удачной. Зато уж решительно не мог допустить, что больная проживет дольше нескольких часов без трепанации черепа и без удаления обломков кости. Тем более он исключал возможность проведения удачной операции без точных хирургических инструментов.
А из этого следовало, что его собственные инструменты были украдены знахарем Антонием Косибой.
Именно эти доводы он и изложил на следующее утро в полицейском участке старшему сержанту Жёмеку, потребовав немедленно начать следствие, произвести обыск и арестовать знахаря сразу по двум обвинениям: кража и беззаконная врачебная практика.
Старший сержант Жёмек внимательно выслушал обвинения и ответил:
– Моей обязанностью является составление протокола, в который я должен внести ваше заявление. Мне кажется, вы правы, господин доктор. Забрать саквояж с инструментами мог только Антоний Косиба. И у него, конечно же, нет права заниматься медицинской практикой, поэтому его следует привлечь к ответственности. Но, с другой стороны, если вы сами, господин доктор, утверждаете, что без инструментов у него бы ничего не вышло, а с их помощью он спас человеческую жизнь, хотя ему и нельзя было это делать, то неужели вы все-таки хотите наказать его, уничтожить за это?..
Врач нахмурился.
– Господин комендант! Я не знаю, имеете ли вы право, как сотрудник полиции, осуждать преступников. Но зато я, как гражданин, знаю, что это в компетенции суда. Не наше дело решать, добрыми или дурными побуждениями руководствовался преступник. Поэтому, делая заявление о совершении преступления, я вправе ожидать, что вы дадите делу законный ход. Я требую провести обыск и арестовать вора.
Полицейский кивнул.
– Хорошо, господин доктор, я сделаю то, что велит мне служебный долг.
– Могу ли я, как потерпевший, присутствовать при обыске?
– Разумеется, – сухо ответил Жёмек.
– А когда господин комендант намерен это сделать?
Жёмек посмотрел на часы.
– Безотлагательно. Я не хочу, чтобы меня обвиняли в медлительности.
– Сейчас у меня обед, – заметил врач. – Может, поедем на мельницу часика через два?
– Нет, господин доктор. Обыск будет произведен немедленно. Если вы хотите при этом присутствовать…
– Ничего не поделаешь, поеду с вами.
Жёмек вызвал одного из двух своих подчиненных и велел заложить фурманку.
На мельнице совсем не ждали приезда гостей. Жизнь тут шла привычной чередой, только с той разницей, что Антоний Косиба почти совсем не приходил работать на мельницу да и больных принимал теперь гораздо меньше, чем раньше, а тех, кого принимал, осматривал прямо во дворе или в дождливые дни в сенях, не впуская их в дом.
А в доме на застеленной чистым бельем кровати лежала Марыся. Девушка неожиданно быстро выздоравливала. Жизненные силы и энергия молодого организма брали свое. Послеоперационная рана хорошо заживала, появился и аппетит. Поначалу знахарь боялся, что последствия тяжелой травмы могут проявиться в нарушении тех или иных функций, но, к счастью, опасения его оказались напрасными. Видимо, во время несчастного случая мозг не был поврежден, поэтому Марыся свободно двигала руками и ногами, ее зрение и слух не изменились, а голос по-прежнему оставался звонким. Выздоравливая, она долгие часы проводила в беседах со своим заботливым опекуном.
После того как Марыся пришла в себя, первое, что пришло ей в голову, была мысль о Лешеке: что с ним? Когда девушка услышала, что у него не было опасных для жизни повреждений и что родители увезли его за границу для поправки здоровья, она вздохнула с облегчением.
– Только бы он выздоровел!
Она совершенно не помнила, как произошел несчастный случай. И не заметила, что на дороге было какое-то препятствие. Знала только, что ехали они довольно быстро и что ее вдруг подбросило в воздух. Вот и все. Она не ощущала ни боли, ни жара. Когда же пришла в себя, то очень удивилась, что находится в незнакомом доме, а не на мотоцикле среди зарослей кустарника. Она даже не представляла, что была уже одной ногой на том свете. Антоний Косиба ни одним словечком не обмолвился о своей трагической борьбе за ее жизнь, не сказал, насколько серьезными и тяжелыми были ее раны.
– У тебя, голубка моя, на затылке одна косточка сломана, поэтому мне пришлось сделать такую неудобную повязку. А ты, золотко, не поворачивай голову, боже тебя упаси. И старайся не делать лишних движений, а то помешаешь срастанию.
Она обещала быть послушной, но уже на следующий день начала допытываться, как скоро ей можно будет встать.
– Тебе надо еще какое-то время полежать, – уклончиво отвечал знахарь. Он знал, что на заживление потребуется два месяца, но не хотел огорчать девушку. А вот когда она пожаловалась, что потеряет место в магазине Шкопковой, если долго проваляется, и принялась настаивать, чтобы он позволил ей встать, Антоний даже прикрикнул на нее:
– Не искушай Провидение! Благодари бога, что жива. И слушайся меня, а то накличешь себе несчастье.
– Ну хорошо, хорошо, дорогой мой дядюшка Антоний, – улыбалась ему девушка, умоляюще протягивая к нему руки. – Не сердись только!
– Да разве я сержусь! – просияв лицом, отвечал он. – Как же я могу сердиться на тебя, солнышко ты мое!
– Из-за меня столько хлопот…
– Да какие ж там хлопоты! – возмущался он. – Для меня это самая большая радость. А что касается Шкопковой, то ты и думать забудь о возвращении к ней.
– Как это?
– А зачем тебе возвращаться, голубушка?.. Вот выздоровеешь и останешься тут у меня…
Он улыбнулся и добавил:
– Если захочешь.
Антоний действительно возмутился, услышав слова Марыси о хлопотах, потому что все заботы о девушке были ему в радость. А дел было немало. Он каждый день брал ее на руки, переносил на свою кровать в альков, а ее постель старательно перестилал; полотенцем, смоченным в теплой воде, он регулярно протирал ей руки и лицо, кормил с ложечки, как младенца.
Для прочих необходимых процедур звали кого-то из женщин, чаще всего маленькую Наталку, которая просто обожала Марысю, но и тогда знахарю приходилось помогать, потому что ни у кого из женщин не хватило бы сил приподнять больную. Поначалу девушку очень смущало его присутствие, но очень скоро она привыкла, считая «дядюшку Антония» своим опекуном, чуть ли не отцом.