Прокурор улыбнулся.
– Да, уважаемый суд, это лишь одна сторона облика подсудимого, его прошлое. А каково же будет его будущее? Что он сделает, если выйдет из этого зала свободным?.. На сей счет у нас не может быть никаких сомнений. Сам обвиняемый их полностью развеял, отвечая на мои вопросы во время судебного разбирательства. Он признал, что до последнего момента занимался своей практикой и в случае освобождения снова будет «лечить» людей. Он не испытывает ни малейшего раскаяния. Не обещает исправиться. А как же дело о воровстве? Он, правда, признался в совершении кражи, но открыто заявил, что снова украл бы, если б возникла подобная ситуация. Это преступник, который не может, а скорее, не хочет осознать свою вину. Преступник закоренелый, который намерен упорно следовать по преступной дорожке. Вот каков человек, моральным обликом которого, по желанию господина защитника, мне пришлось заниматься. Человек этот, глухой ко всем замечаниям и представляющий опасность для общества, должен быть тут же изолирован от этого общества, и только строгое тюремное заключение может защитить от него его будущие жертвы.
После очередного выступления адвоката Маклая суд удалился на совещание.
Через полчаса, уже поздним вечером, приговор был оглашен. Антония Косибу приговорили к трем годам тюрьмы.
Прокурор Згерский в кулуарах принимал поздравления от своих родных и знакомых. Антония Косибу арестовали прямо в зале суда и отвели в тюрьму. Адвокат обещал подать апелляцию.
Известие о приговоре и заключении в тюрьму Антония Косибы на мельницу привезли мужики, возвращавшиеся с заседания суда. В первый момент никто даже верить не хотел, а Марыся только рассмеялась.
– Ну что за люди! Вы, верно, все перепутали! Это ведь совершенно невозможно!
– Может, на три месяца? – подсказал Василь.
– Нет, на три года, – стояли на своем мужики. – А все потому, что прокурор страшно напирал на него.
И они, как умели, описали ход процесса.
– Помилуйте! – воскликнул Прокоп. – Это что ж получается, того, кто их покалечил, чуть не убил, посадили на два года, а того, кто спасал, на три. Как же это?
– Ну да, выходит, так оно и есть…
Марыся расплакалась. Как раз в этот день она уже поднялась с постели, хотя ее еще мучил кашель.
– Что же делать, пан Мукомол, что делать? – обратилась она к Прокопу.
– А мне-то откуда знать?..
– Надо ехать в Вильно, попытаться как-то помочь ему.
– Какая же тут может быть помощь? Тюрьму ведь не развалишь.
Василь рассудительно заявил:
– Я вам, Марыся, так скажу: никакой тут помощи быть не может, но вот когда будет подана апелляция, тогда да. Верно, плохой у него адвокат был. От адвокатов многое зависит… Значит, надо другого найти. Надо разузнать в городе, кто у них там самый важный, – и сразу к нему.
Совет Василя все похвалили.
– А когда может быть эта апелляция?
– Это уж нескоро, – ответил один из мужиков. – Когда у меня был суд из-за тех елочек из Вицкуновского леса, то апелляция пришла через четыре месяца.
– Так и то шибко! – заметил другой. – Порой целый год надо дожидаться.
Всю ночь Марыся проплакала, а утром собрала узелок. Уложила в него белье дяди Антония, полушубок, весь запас табака, сколько нашлось колбасы да сала.
За этими сборами и застала ее Зоня.
– Что это? Передачу Антонию собираешь?
– Да.
– А с кем пошлешь?
– Поспрашиваю. Ведь сюда часто заезжают те, кто в Вильно собирается.
Зоня задумалась, а потом вытащила платочек, развязала узелок и достала две монеты по пять злотых.
– Бери, пошли ему еще и эти деньги.
– Какая же ты добрая, Зоня! – откликнулась Марыся.
Но Зоня сразу ощетинилась.
– Для одних добрая, для других не слишком. Ему даю, не тебе!
Марыся давно заметила, что она не особенно нравится Зоне. Поэтому сказала примирительно:
– Тогда я и благодарю тебя за него.
Зоня пожала плечами.
– Ты ему такая же родня, как и я, – ни сват, ни брат. Чего тебе за него благодарить? Он сам спасибо скажет, когда вернется. И за это, и за то, что за его пожитками присматривать стану, за всем прослежу, чтоб у него тут ничего не испортилось.
– Зачем же тебе этим заниматься, Зоня?
– А кто должен это делать?
– Я.
– Ты?.. Каким же это образом ты приглядывать станешь?.. Или ты думаешь все три года у моего тестя просидеть?..
Марыся покраснела.
– Почему три года?.. Ведь после апелляции дядю Антония освободят…
– Может, освободят, а может, и нет. И он тебе никакой не дядя. Вот скажи, как ты думаешь тут жить?.. На что?..
Она заметила у Марыси на глазах слезы и добавила:
– Ну, не реви. Тебя ведь никто отсюда не гонит. Крыши над головой всем хватит… И еды тоже. Это я просто так спросила, из любопытства. Не реви, дурочка. Разве тут кто-то для тебя угол жалеет? Ну?..
Несмотря на ее заверения, Марыся все-таки осознала свое положение. Действительно, теперь, когда не стало дяди Антония, у нее уже не было права тут оставаться. И ей это дали понять с большей тонкостью, чем это обычно делается у совсем простых людей, но вполне ясно и определенно.
Поэтому, услышав, как зовут к обеду, она не тронулась с места. Она дрожала при одной мысли, что вся семья Мукомола, собравшаяся за столом, будет следить за ней, считать, сколько ложек дарованной ей еды она съела, замечать каждый кусок, поднесенный ко рту… А потом между собой станут потихоньку называть ее приблудой, дармоедкой, пока наконец не произнесут этого вслух.
– Я должна уйти отсюда, должна… Только куда?.. – прошептала Марыся.
Она знала от людей, что в лавке госпожи Шкопковой уже работает какая-то другая девушка, а рассчитывать на то, чтобы найти другое место в округе, не могла. Ведь никто не знал, что она обручилась с Лешеком, да и никто бы ей теперь не поверил, даже если бы она решилась объявить об этом во всеуслышание. А вот о том, что она с ним встречалась и они вдвоем ездили на прогулки в лес, знали все, особенно после несчастного случая… С такой репутацией она вряд ли сумеет устроиться на какую-нибудь работу.
А уехать… куда?
Девушка бросилась на кровать и расплакалась. Она оплакивала свою жестокую судьбу, свою великую единственную любовь, которая не принесла ей ничего, кроме боли, стыда и несчастья…
«Лешек, Лешек, почему же ты забыл обо мне!..» – мысленно повторяла она, заливаясь слезами.
– Эй, панна Марыся, обед! – раздался за окном голос Василя.
Она не двинулась с места, и он вскоре вошел в дом.
– Почему вы плачете? – спросил парень.
– Не знаю, – ответила она, всхлипывая.
– Как же это?.. Вас кто-то обидел, панна Марыся?.. Ну же, прошу вас, скажите!..
– Нет, нет…
– Тогда почему плачете?.. Не стоит…
Он беспомощно переминался с ноги на ногу, а потом сказал:
– Когда вы плачете, я просто смотреть на это не могу спокойно. Ну, хватит… хватит… А может, кто-то сказал что-то не то?
– Нет, нет…
Парень вдруг припомнил, что видел недавно Зоню, которая выходила из пристройки. И разозлился.
– Ладно, – буркнул он и вышел.
Вся семья уже садилась за стол. Василь стал на пороге и спокойно спросил:
– А почему нет Марыси?
– Я звала ее, но она почему-то не пришла, – пожала плечами Ольга.
– А не знаешь почему?..
– Не знаю.
– Так, может, Зоня знает?
Зоня отвернулась от него.
– А мне-то откуда знать?..
И Василь вдруг заорал:
– А я вот знаю, негодяйка ты чертова!
– Что с тобой, Василь, чего ты? – искренне удивился старый Прокоп.
– И правда, что мне, если она там плачет! А из-за кого она может плакать, если не из-за тебя, ведьма?.. Что ты ей там наболтала?
Зоня уперла руки в бока и воинственно задрала подбородок.
– А что хотела, то и наболтала. Ясно?
– Тихо! – выходя из себя, прикрикнул Прокоп.
– А чего он ко мне пристает?.. Я ей ничего такого не говорила, а даже если и так, то что?.. Она тут живет у нас из милости, так пусть не будет такой гордой.
– Не у тебя, чай, живет! – заорал, уже не владея собой, Василь.
– Тогда пусть и отправляется на все четыре стороны! – раздраженно завопила Зоня.
– Она?.. – рассмеялся Василь, стараясь чтобы смех прозвучал как можно более зловеще. – Она?.. Первой уберешься отсюда ты! Еще неведомо, не станет ли она тут большей хозяйкой, чем ты, паршивая прошмандовка!.. Не забывай, отец уже стар, а потом я тут буду хозяйничать. И я тебя первую погоню на все четыре стороны! А захочешь мой хлеб есть, так будешь ей башмаки чистить!
Наступила тишина. Правда, все и раньше догадывались, что Марыся нравится Василю. Но теперь это услышали непосредственно от него. А она ему, видно, не просто нравилась, если обычно спокойного парня так разобрало от ярости, что он пригрозил выгнать вдову собственного брата, к которой всегда неплохо относился.
Василь стоял бледный, с искаженным от гнева лицом и смотрел на всех, бешено вращая глазами.
– Тихо! – снова прикрикнул Прокоп, хотя в комнате и так стояла абсолютная тишина. – Тихо, говорю! Ты, Василь, выбей это из головы. Не будь дурнем. Не для тебя она, а ты – не для нее. Если подумаешь, то и сам поймешь и опомнишься. А ты, Зоня, иди к ней и позови ее. Пусть придет. И смотри у меня! – Он погрозил пальцем. – Смотри, чтоб она захотела прийти. И еще скажу тебе, Зоня, нехорошо так бедняжку сироту обижать! За это Бог наказывает.
– Так разве я ее обижала, Бог мне свидетель! – ударила себя в грудь Зоня.
– Тогда иди. И еще знай, что Антоний ее любит, как родную дочь. Как же это?.. С ним несчастье случилось, а я как раз пожалею куска хлеба и крышу для этой девушки?.. Побойся бога, Зоня. Иди уже… иди…
– Отчего ж и не пойти? Пойду.
Зоня побежала в пристройку. Ее обида уже прошла, а может, подействовала мысль о том, что девушка не будет ее соперницей, потому как, вестимо, имея выбор между старым Антонием и Василем, молодым и богатым, она скорее за него и пойдет. Наверняка и в самом деле эта мысль так растрогала Зоню, что она стала просить прощения у Марыси, обнимать и целовать ее.