– А я тебя уверяю, что все именно так и есть. Поверь моему опыту. Разумеется, и физический, и психический шок не бывают без последствий. Но это пройдет. И тем быстрее пройдет, чем разумнее ты будешь относиться к своему теперешнему состоянию. Осознание причины депрессии является самым действенным средством ее преодоления.
Почувствовав, что его убедительные доводы совершенно не действуют на сына, господин Чинский добавил:
– И еще одно. Ты не имеешь права забывать о нас, о твоих родителях, для которых ты – все на свете. Если твой собственный разум не способен тебя тронуть, то обратись к своим чувствам.
Лешек вздрогнул и, помолчав, спросил:
– Отец, ты действительно считаешь, что чувства обладают такой могучей и достойной уважения силой, чтобы их следовало принимать в расчет, когда появляются гамлетовские вопросы: быть или не быть?..
– Ну конечно же, Лешек.
– Благодарю тебя. Тут наши мнения совпадают.
– Вот видишь, сынок. Ну а теперь ложись и попробуй заснуть. К утру мы будем дома. Да… Ты даже представить себе не можешь, как твоя мама скучает по тебе. Она всегда старается выглядеть сильной… Но ведь ты и сам знаешь, сколько невыразимой нежности скрывается под этой внешней оболочкой. Ну спи, сынок. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, отец, – безжизненным голосом ответил Лешек.
Он погасил свет, но не лег. Равномерный стук колес, легкое покачивание вагона, яркие размазанные следы искр за черным стеклом окна… Вот точно так же он возвращался и тогда. Но тогда ему хотелось ускорить бег поезда. Он вез ей колечко к обручению, а себе – счастье.
Интересно, в людвиковской оранжерее уже зацвела сирень?.. Да, сирень и гелиотропы, с таким сильным запахом… Он велит все их срезать. И может… Там наверняка лежит глубокий белый снег. А на снегу не осталось даже следов. Забытый маленький пригорок…
Он пойдет по этой девственно-белой глади… Первый и последний раз… Там его цель. А дальше уже нет никакой дороги… Он разложит цветы, всю могилу засыплет цветами… Дойдет ли до нее запах сирени и гелиотропов сквозь снег, слой земли и деревянную крышку?.. Дойдет ли его голос, шепотом повторяющий самое дорогое имя, самые нежные заверения, самые отчаянные клятвы?.. Услышит ли она слабеющее, постепенно замирающее биение его сердца среди умирающих цветов, приготовится ли встретить его, закинет ли, как прежде, руки на шею и позволит досыта смотреть в ее сияющие глаза?.. Теперь уже навсегда, теперь – навечно…
И какая же блаженная вера охватывала его, когда он представлял себе это! Какой покой снизошел на него, когда он принял окончательное решение. Теперь, оставшись в одиночестве, он погрузился в бесстрастное, безмерное и безграничное, как космический вакуум, пространство смерти. Он уже весь, без остатка, принадлежал ему.
Насколько же тяжелее, насколько больнее ему было в первое время после катастрофы. Едва только он сумел произнести несколько слогов, как сразу спросил их:
– Что с ней?
Мать тогда вздрогнула и коротко ответила:
– Ее нет в живых, но ты не думай об этом.
А доктор Павлицкий добавил:
– У нее был перелом основания черепа. С такой травмой можно прожить не дольше часа.
Тогда он снова потерял сознание. И сколько бы раз он ни приходил в себя, мысль о смерти Марыси являлась к нему как отрицание его собственной жизни. Лежа с закрытыми глазами, он слышал около себя разговоры полушепотом. Доктор упрекал госпожу Чинскую:
– Не следовало говорить ему о смерти той девушки. Это было неосторожно. И может ухудшить состояние нервной системы вашего сына.
А мать возражала:
– Я не умею лгать, доктор. И сама всегда предпочитала даже самую страшную правду любому обману. В конце концов, мой сын не несет никакой ответственности за случившееся несчастье.
– Я подумал… – доктор колебался, – о чем-то другом. Вполне возможно, что он испытывает какие-то чувства к этой Марысе.
– Это исключено, – оборвала его госпожа Чинская с такой резкостью, будто даже само это предположение было оскорбительно для нее.
Физическое состояние Лешека улучшалось с каждым новым днем. В виленской больнице сделали множество рентгеновских снимков, раны и переломы заживали нормально. А вот психическое состояние больного вызывало все больше опасений. Поскольку это не угрожало непосредственно его здоровью, Лешека сначала перевезли в хирургическую клинику в Вене, а потом уже на период окончательного выздоровления – в Аркашон. В санатории веселое международное общество должно было благотворно повлиять на психику молодого человека. Но, к сожалению, он явно избегал людей и не принимал участия в развлечениях и экскурсиях. Поэтому, несмотря на то что он старательно выполнял все предписанные ему лечебные процедуры, его настроение совершенно не изменилось.
По крайней мере на первый взгляд. А в глубине души, невидимой для окружающих, в нем созревало решение…
Созрело и принесло облегчение и покой…
Конечно, он любил родителей и понимал, какую боль причинит им. Он был готов даже на бл́ьшие жертвы, но сама мысль, что он обрекает себя на целую жизнь, на многолетнюю каторгу в страданиях, которые ничто не могло облегчить, казалась ему чем-то чудовищным и намного превосходила его силы.
А кроме того, он жаждал смерти – смерти, которая могла стать искуплением. Ведь он вторгся в ее жизнь, в спокойную и радостную жизнь чудеснейшего создания, вломился непрошеный, незваный и чуть ли не силой. Если бы не он, она до сих пор продолжала свое, может, простое и неброское, но безмятежное существование. Он нарушил ее покой, из-за него она в конце концов погибла, да еще после смерти осталось на ее имени пятно и дурная слава. Из-за него. У него не хватило мужества сразу оказать сопротивление всем превратностям судьбы. Он, как выяснилось, малодушный человек. Скрывая свои намерения, он тщился обеспечить себе удобную жизнь. И все ценой ее репутации!
Это требовало кары! И он должен сам свершить правосудие и наказать себя, потому как только такое наказание реабилитирует Марысю, очистит память любимого, самого дорогого для него существа…
Поезд остановился на маленькой, такой знакомой станции. На перроне стояли госпожа Чинская, Тита Зенович, ее сестра Анелька, кузен Кароль, его жена Жюлька и еще несколько членов семьи, которые обычно съезжались в Людвиково на Рождество.
Мимолетная полуулыбка, с которой Лешек здоровался со всеми, никого не обманула: она едва сходила за проявление вежливости. Они сознательно приехали встречать его шумной, восторженной компанией, чтобы сразу расшевелить и развлечь, втянуть в свои беззаботные и обычные дела. Только одна Анелька молча приглядывалась к нему как будто с сочувствием.
– Как же он похудел и как печален, – вполголоса сказала она госпоже Чинской.
– Постарайся его развеселить и делай вид, что не замечаешь в нем никаких перемен, – попросила Чинская, стиснув ей руку.
Четыре упряжки с санями, позвякивая бубенчиками, лихо выкатились к людвиковскому дворцу, будто на масленичных катаниях. И потом целый день Лешека ни на минуту не оставляли одного. В гостиной наперебой играли то радио, то граммофон.
И только после ужина он наконец остался один у себя в комнате. Тут ничего не изменилось за время его отсутствия. Он с тревогой заглянул в ящик письменного стола. Дневник Марыси лежал на своем месте.
Всю ночь напролет Лешек читал его, по нескольку раз возвращаясь к страницам, содержание которых, да что там, чуть ли не каждое слово, он так хорошо помнил. Заснул он только под утро и проснулся поздно. Слуга принес завтрак и сообщил:
– Господин хозяин на фабрике и велел спросить, не захотите ли вы туда заглянуть.
– Нет, – покачал головой Лешек. – Но я прошу вас позвать садовника.
– Хорошо!
– В оранжерее сейчас много цветов?
– Как всегда к празднику. Особенно хороши в этом году розы.
После завтрака пришел садовник, и они вместе отправились в оранжерею. Лешек указывал удивленному работнику все новые и новые цветы, а под конец сказал:
– Это все попрошу срезать.
– Срезать?!
– Да. И запаковать.
– А куда это отослать?
– Я сам все заберу.
– Так господин инженер уезжает?
Лешек ничего не ответил и направился к выходу.
– Простите, пожалуйста, – задержал его садовник, – но вы велели срезать почти все цветы. Это не мое дело, конечно. Только я не знаю, как госпожа…
– Хорошо. Прошу вас сказать обо всем госпоже и спросить, не будет ли она возражать.
– Но хозяйка поехала автомобилем на станцию и вернется только к обеду.
– Тогда спросите ее после обеда. Я тоже поеду только после обеда.
Лешек не сомневался, что мать согласится даже на еще большее опустошение оранжереи. Она ведь сразу догадается, зачем ему понадобились цветы.
Он вернулся к себе в комнату и принялся писать письма. Самое длинное было адресовано родителям. Короткие и дружеские – нескольким приятелям. Затем он написал официальное заявление в полицию и послание госпоже Шкопковой. Последнее было для него особенно важным. Оно должно было восстановить репутацию Марыси, реабилитировать ее в глазах всего города.
Он как раз закончил писать, когда в дверь постучала экономка, пани Михалевская. Вчера она не успела поздороваться с Лешеком. У нее было слишком много работы, как и всегда перед праздником. А теперь, узнав, что Лешек уезжает после обеда, она оторвалась от выпечки сдобы, отдав ее в умелые или не слишком умелые руки повара, только бы повидаться с молодым хозяином и выразить ему свою радость по поводу того, что снова, благодарение Господу, видит его здоровым. Она стала рассказывать, как все в округе расспрашивали, что и как у него, кто что говорил, кто что делал…
Лешек слушал ее болтовню, и ему вдруг пришло в голову, что эта женщина – живая хроника всего округа, а значит, она наверняка знает то, о чем ему не хотелось бы расспрашивать в городе.
– Михалеся моя дорогая, – сказал он, – у меня к тебе просьба.
– Просьба?
– Не знаешь ли ты, Михалеся… – у него задрожал голос, – не можешь ли ты мне сказать… где… похоронили…