Госпожа Чинская привлекла ее к себе.
– Мы понимаем тебя, дорогое дитя. И тем более готовы заверить тебя, что уже успели оценить искренность твоих намерений. Можешь быть уверена, у нас тебе не грозят никакие неприятности, более того, мы примем тебя с открытым сердцем и будем помогать тебе во всем. А теперь уже больше никогда не называй себя сиротой, поскольку с сегодняшнего дня, дорогое дитя мое, у тебя есть мы и наш дом, который отныне стал и твоим домом.
Марыся снова склонилась к руке госпожи Чинской, чтобы поцеловать ее и при этом скрыть слезы, выступившие у нее на глазах.
– Вы так добры, – прошептала девушка. – Я даже представить не могла, что вы так добры… мама…
Господин Чинский, тоже весьма растроганный, улыбнулся, пряча улыбку в усах, и откашлялся.
– Ну а сейчас, – начал он, – если уж мы вспомнили о существовании нашего дома, думаю, лучше всего было бы нам всем туда и отправиться. Мы поможем Марысе уложить все ее лари и заберем ее в Людвиково.
– Конечно, – подхватила госпожа Элеонора. – Нет никаких оснований, чтобы она еще оставалась тут.
Марыся снова покраснела, а Лешек сказал:
– Видишь ли, мама… боюсь, моей Марысеньке будет немного неловко. В Людвиково сейчас столько гостей, совершенно посторонних для нее людей…
– То есть ты хочешь позволить ей и дальше тут оставаться? – удивилась госпожа Чинская.
– Боже упаси! Но у меня есть один замысел. Я хотел бы поехать с Марысей в Вильно.
– Прямо сейчас?.. На праздники?
– До Рождества еще пять дней. А мы должны поехать туда по двум причинам: во-первых, нам следует исполнить свой долг и отблагодарить Косибу, человека честного и благородного, которого посадили в тюрьму только за то, что он спас нам жизнь. Я хочу поручить вести его дело Вацеку Корчинскому. Такой адвокат, как он, сумеет сделать все, как нужно. А я не простил бы себе и малейшей небрежности по отношению к человеку, которому стольким обязан и который так безгранично привязан к Марысе.
– Это совершенно справедливо, – признала госпожа Элеонора.
– А другая причина – это необходимость пополнить гардероб моей королевы. Я лично не придаю этому ни малейшего значения, но не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко среди людвиковских гостей. И надеюсь, что с помощью жены Вацека мы как-нибудь решим этот вопрос.
Госпожа Чинская кивнула.
– И тут должна признать твою правоту. Но отнюдь не полностью. А именно: я не могу совершенно положиться на вкус Корчинской. Поэтому я поеду с вами и сама займусь этим.
– Мама! Ты ангел! – восторженно воскликнул Лешек.
Он и в самом деле был благодарен матери за такое решение. Ему хотелось, чтобы Марыся еще до приезда в Людвиково сблизилась с кем-то из его семьи, чтобы она имела возможность понемногу освоиться с новым своим положением. Зная, каким подлинным талантом общения с людьми обладает его мать, он не сомневался, что под ее влиянием такая умная и утонченная девушка, как Марыся, даже за столь короткое время сумеет многое усвоить, а прежде всего перенять ту свободу обхождения, которая в новом окружении дается довольно трудно.
Через полчаса супруги Чинские уехали, поскольку госпоже Элеоноре надо было уложить вещи для путешествия. Лешек и Марыся остались, они должны были отправиться в путь через два часа, чтобы уже на станции встретиться с матерью. А между тем в пристройке появился старый Прокоп и пригласил обоих на ужин. Сам факт, что молодой наследник Людвикова берет себе жену из его дома, был для Мукомола, как он сам утверждал, большой честью. И это стоило отметить. Поэтому на столе появилась даже бутылка вишневой наливки, а хозяин произнес в честь молодой пары длинную речь, обильно сдобренную сентенциями из Священного Писания и собственными философскими размышлениями.
Обычно к ночному поезду прибывало мало пассажиров. Но в тот день, как это обычно бывает в предрождественские дни, в зале ожидания было много купцов из городка, которые отправлялись в Вильно, дабы пополнить запасы своих товаров. Появление Лешека с Марысей в обществе госпожи Чинской вызвало вполне понятную сенсацию. Начальник станции, посчитавший своим долгом лично приветствовать госпожу Чинскую, вежливо осведомился:
– Уважаемая госпожа бежит из наших краев на праздники?
– Нет. Мы вернемся через несколько дней, – ответила госпожа Чинская. – Я просто еду по делам с сыном и своей будущей невесткой.
Начальник даже рот разинул от изумления. А Лешек улыбнулся и с удовольствием подумал: «Ну, теперь уже утром будет о чем поболтать в Радолишках и во всей округе».
Глава 18
За тюремной пекарней лопнула канализационная труба. Заключенные, чьи приговоры еще не вошли в силу, не были обязаны работать, но Антоний Косиба вызвался добровольно. Он предпочитал тяжелый физический труд безделью в душной камере, где вдобавок еще надо было выслушивать рассказы товарищей о разных воровских приключениях, о драках и о предполагаемых предприятиях подобного рода, задуманных на будущее. После таких дней наступали самые изнурительные бессонные ночи. Поэтому он и просился на любую работу. Когда нужно было засыпать уголь, очищать дворы или крыши от снега, носить в кухню картошку, он первый вызывался на работу, а потом, уставший донельзя, засыпал беспробудным сном, так что у него не оставалось времени размышлять ни о себе, ни о Марысе, ни о чем бы то ни было вообще.
Приговор он принял с покорностью. И хотя считал его вопиющей несправедливостью, не бунтовал против нее. Он уже давно привык к несправедливости. Она его не возмущала, не удивляла, даже не огорчала. Он просто знал, что бедный человек должен привыкнуть к ней, как к слякоти или морозу. Господь, который ниспосылает ее, создал разных людей, в том числе дурных, злобных, суровых и безжалостных.
От апелляции Антоний Косиба тоже ничего хорошего не ждал. Его мучила только одна забота, только она не давала ему спать по ночам и тревожила: как там дела у Марыси?
Правда, зная Прокопа Мукомола, Антоний не мог допустить мысли, что в его доме девушку могут обидеть, но разве для такой юной барышни, как она, само по себе одиночество и жизнь на отшибе не были мучительны?.. А ведь он столько обещал! Так ясно представлял их будущую чудесную жизнь под одной крышей. Конечно же, тогда ему пришлось бы начать брать деньги со своих больных, особенно с тех, кто побогаче, чтобы Марысе хватило и на книжки, которые она так любила, и на красивые платья, гораздо более подходящие к тонкой красоте девушки, чем ее обычные наряды из перкали[18]. С утра он работал бы на мельнице, после обеда с ее помощью принимал бы больных, а по вечерам Марыся читала бы вслух своим звонким голоском разные стихи и романы.
И вот все развеялось, как дым. Три года – это достаточно времени, чтобы многое изменилось. А оно и должно измениться. Отбыв срок, он вернется на мельницу, но ее уже там не застанет. И что тогда?
Тогда снова начнется пустая, бесцельная жизнь – ни для себя, ни для людей, ни для Бога, потому что самому ему эта жизнь не нужна, люди ее презирают, а Бог откуда-то сверху с полным безразличием смотрит на все это. И что тогда?
Столько лет носило его по свету, точно бродячее животное, у которого нет иной цели, как только добыть пропитание на день и угол, чтобы переспать ночь. И вот когда в этой пустоте замерцал первый и единственный огонечек, когда он снова стал ощущать в груди живое биение сердца, а в сердце – теплое человеческое чувство, когда понял, что он тоже человек, когда нашел цель и смысл своего существования, на него обрушился новый удар и все уничтожил.
Как живо припоминал он сейчас те страшные минуты, когда Марыся умирала, когда он, почти обезумевший от бессильного отчаяния, сидел рядом с ней, уже не способный ни на какое усилие, ни на малейшую надежду, ни даже на то, чтобы помолиться. Да и тут, во время длинных тюремных ночей, он переживал те же чувства. Точно так же его мысль упрямо кружила над тем вихрем, который втягивал в бездну все, что он любил, ради чего хотел жить, ради чего только и мог жить.
В памяти вновь и вновь пробуждалось воспоминание, туманное и расплывчатое, что когда-то, очень давно, он уже пережил подобное несчастье, утратив все, что имел. Однако напрасно знахарь напрягал свою память. Явственно возникало в ней только одно имя, странное, никогда не слышанное, а все же очень знакомое – Беата. И почему оно столь неизменно возвращалось, самим звуком своим вызывая тревогу? Что оно означало?..
Он лежал с открытыми глазами на твердом, набитом сеном тюремном матрасе и вглядывался в темноту, точно хотел разглядеть в ней что-то. Но память останавливалась всегда в одном и том же месте, останавливалась перед какой-то высоченной, до самого неба, стеной, за которую проникнуть не могла.
…Это была осень, и болотистая дорога, и обычная крестьянская телега, которую тащила маленькая пузатая лошаденка… Он лежал на возу и спал, а голова его билась о дощатое дно телеги, ударялась сильно, было больно. Эта боль его и разбудила.
А что произошло до этого?..
Да, тут и начиналась та высоченная, недосягаемая стена, за которой крылась тайна, и эту тайну невозможно было разгадать. Какая-то неизвестная, забытая им жизнь, зачеркнутая, вымаранная из реальности судьба. Он знал только одно: та его жизнь отличалась от теперешней. Она была как-то связана с миром богатых людей и с этим загадочным именем – Беата.
В первые годы своего бродяжничества он пытался преодолеть эту завесу, которая преграждала его памяти путь в прошлое. Ведь он не мог не понимать, что у него тоже должны были быть детство и юность. Осторожно расспрашивая случайных встречных, он понял, что все, в отличие от него, помнят свои детские годы. Потом он уже никому не признавался в своей странной особенности, потому что ему все равно никто не верил. Над ним только подсмеивались и делали предположения, что он, наверное, имеет веские основания забыть свое прошлое. Но сам он по-прежнему напрягал мозг и все время возобновлял наступление на ту стену, а после каждой очередной неудачи усталый, изнуренный до полного изнеможения, полубезумный, возвращался в свою действительность и обещал себе, что уж больше таких попыток делать не будет.