Проходили годы. Антоний привык и смирился с этим, уже даже обещать не приходилось – он больше не пытался преодолеть стену. Порой только какое-нибудь внешнее событие помимо его воли пробуждало в нем внезапное беспокойство и тот страх, который каждый человек испытывает перед непонятными ему, непостижимыми силами, действующими в нем самом, в его сознании.
Работа была лучшим способом отвлечь себя от этих мыслей, поэтому Антоний Косиба все охотнее и чаще хватался за нее.
В тот день вместе с несколькими другими заключенными он с раннего утра откапывал лопнувшую канализационную трубу. Последние несколько дней стояла оттепель, поверхность земли превратилась в болотистую грязь, но чуть глубже почва еще помнила недавние сильные морозы, поэтому пришлось тяжело намахаться кайлом и заступом.
Около десяти из канцелярии пришел старший надзиратель Юрчак.
– Ого, похоже, кого-то зовут на свидание, – предположил один из наиболее опытных заключенных.
И он не ошибся. Вызвали Антония Косибу.
– К тебе какие-то молодые господа, пара, – сообщил надзиратель.
– Ко мне?.. Это, наверное, ошибка!..
– Не болтай, а иди в комнату свиданий.
Антоний еще никогда не был в этой комнате. Ведь его никто не навещал, и теперь он ломал себе голову, кто это может быть. Если Василь с Зоней, то надзиратель не назвал бы их «господами».
В первое мгновение полумрак в небольшом зале, разделенном решеткой, помешал ему узнать Марысю, тем более что одета она была не в свое обычное пальтишко и беретик, а в элегантную шубу и шляпку. Рядом с ней Антоний увидел молодого Чинского.
Первым порывом Косибы было отступить, уйти. Интуиция подсказывала, что его ждет какая-то неприятность, дурная новость, какой-то неожиданный удар. Почему они вместе и что означает этот наряд Марыси?..
– Дядюшка Антоний! – позвала его девушка. – Дядюшка, неужели ты меня не узнаешь?..
– Добрый день, господин Косиба, – поздоровался и Лешек.
– Добрый день, – тихо отозвался знахарь.
– Вот видите, вам больше не о чем беспокоиться, – весело начал Чинский. – Теперь все будет хорошо. Если бы я раньше узнал о неприятностях, которые с вами приключились из-за нас, то давно бы занялся вашим делом. Вам тут уже недолго сидеть осталось. Мы сделаем все, чтобы ускорить апелляцию, а после нее, я уверен, вас выпустят. Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, ну, как в тюрьме…
– Дядюшка, дорогой, ты так похудел, – сказала Марыся.
– А ты похорошела, голубка моя, – улыбнулся ей Антоний.
Она кивнула.
– Это от счастья.
– От счастья?..
– Да, от огромного счастья, которое пришло ко мне.
– Какое же это счастье? – спросил Косиба.
Марыся взяла Лешека под руку и ответила:
– Он вернулся ко мне, и теперь мы уже никогда не расстанемся.
– Марыся согласилась стать моей женой, – добавил Чинский.
Знахарь обеими руками ухватился за решетку, которая отделяла его от молодой пары, точно испугался, что пошатнется и упадет.
– Как это? – произнес он сдавленным голосом.
– А вот так, дядюшка, – с улыбкой отвечала Марыся. – Лешек вылечился и вернулся. Видишь, ты несправедливо осуждал его. Он меня очень любит, почти так же сильно, как я его…
– Наоборот, – весело прервал ее Лешек, – я – гораздо сильнее.
– Это невозможно, – улыбнулась Марыся и добавила: – Скоро мы обвенчаемся. А сюда мы приехали вместе с мамой Лешека. Это она купила мне все эти прелестные вещицы. И как я тебе нравлюсь, дядюшка?
И только тут она заметила странное уныние, овладевшее ее старым другом.
– Дядя, неужели ты не рад моему счастью? – спросила она и вдруг все поняла. – Как же это бестактно с нашей стороны! Ведь ты еще вынужден тут находиться. Не сердись, пожалуйста!
Знахарь пожал плечами.
– А кто тут сердится… Вот только… не ожидал я… Дай вам бог всего самого хорошего…
– Спасибо, мы вам сердечно благодарны, – подхватил Лешек. – Только прошу вас, не беспокойтесь из-за своего положения. Мы передали ваше дело лучшему здешнему адвокату, Корчинскому. Он утверждает, что сумеет вас освободить. А ему можно верить.
– А, не стоит труда!.. – махнул рукой Косиба.
– Дядюшка, да что ты такое говоришь! – возмутилась Марыся.
– Очень даже стоит, – заверил Лешек. – Вы – наш самый большой благодетель. Мы до конца жизни не сумеем отблагодарить вас за все. И поверьте, я на голову встану, а свободу вам верну, господин Косиба.
На лице знахаря появилась грустная улыбка.
– Свобода?.. А… на что мне свобода?..
Молодые люди удивленно переглянулись, и Лешек покачал головой.
– Ваше подавленное настроение – временное явление. Вы просто не должны так думать.
– Дядя, зачем ты такое говоришь?
– Верно, голубушка, – вздохнул Антоний, – и говорить не надо. Не о чем тут говорить. Дай тебе бог радости и покоя, голубушка моя… Ну, мне уж пора, прощайте… И не морочьте себе голову таким стариком, как я…
Он с трудом поклонился и направился к двери.
– Господин Косиба! – позвал Лешек.
Но тот только ускорил шаг и уже был в коридоре. Он шел все быстрее, так что надзиратель, едва поспевавший за ним, рассердился:
– Ты чего так несешься? Помедленней давай. Или мне из-за тебя все ноги стереть?
Знахарь замедлил шаг и теперь шел, опустив голову.
– Кто она тебе, та барышня? – спросил надзиратель. – Родственница или просто хорошая знакомая?
– Она? – Знахарь смотрел на него отсутствующим взглядом. – Она?.. Откуда мне знать…
– Как это – откуда тебе знать?
– Так ведь человек человеку может быть всем на свете, а глядишь, на другой день… уже никем.
– Она тебя дядей называла.
– Называть можно по-разному. Название – это всего лишь пустой звук.
Надзиратель даже засопел от злости.
– Уж больно ты расфилософствовался… Тьфу!
Разве мог он понять, что творится в душе этого человека? Разве мог он хотя бы предположить, что заключенный Антоний Косиба переживает самые тяжелые минуты своей и без того убогой жизни?.. И он, и товарищи по камере заметили только, что знахаря как будто подменили, точно неведомая тяжесть придавила и согнула его. Он совсем перестал разговаривать, всю ночь ворочался на своем матрасе, а утром не вызвался на работу и остался в камере один.
И он совсем не лгал, когда сказал Чинскому, что свобода ему не нужна. Ему теперь вообще ничего не было нужно.
После многих лет одиночества среди посторонних ему людей он лишь для того нашел чье-то теплое дружественное сердце, чтобы тут же его утратить. Когда он узнал Марысю, когда почувствовал, что пробудил в ней ответную привязанность, когда понял, что эта девушка для него дороже всего на свете, он уже начал было верить, что в конце концов обрел цель жизни.
Нет, он никогда не строил никаких планов на будущее. Подозрения Зони о его якобы предполагаемой женитьбе казались ему даже нелепыми. Он попросту хотел, чтобы Марыся была рядом. Разумеется, если б она захотела стать его женой, если б только таким образом он мог обеспечить ей спокойное существование и какой-никакой достаток, а также заботу и защиту от злых языков, он бы с ней обвенчался. Но все-таки предпочел бы, чтобы она просто осталась с ним. И пусть бы она даже вышла замуж за кого-нибудь вроде Василька…
Они жили бы вместе, никогда не расставались бы, и он каждый день видел бы ее ясные голубые глаза, слышал ее звонкий голосок, грел свое старое сердце ее весенней улыбкой. Тогда его жизнь приобрела бы определенный смысл и он понимал бы, зачем работает, для чего зарабатывает деньги…
И вдруг все его надежды разбились вдребезги. Антоний Косиба отнюдь не видел счастья Марыси в том, что она станет знатной дамой, что у нее будет богатый муж. Неведомо почему, но он не любил богатство, не доверял ему. Не доверял он и молодому Чинскому. В том, что этот молодой господинчик влюбился в Марысю, не было ничего странного. И правда, разве кто-нибудь, узнав Марысю, мог равнодушно пройти мимо нее? Ведь и в Радолишках молодые люди ухаживали за ней. А то, что Чинский решился на женитьбу… Ну, просто прихоть избалованного барчука. Он не мог овладеть ею другим путем, но разве он сможет, разве захочет сделать ее счастливой?.. Сумеет ли он понять, какое великое сокровище досталось ему, разве оценит он это сокровище по достоинству, не погубит ли его?..
Пока Марыся жила на мельнице, Антоний Косиба ни словечком не обволвился о Чинском. Он сознательно молчал, хотя и видел, что девушка печалится. Не ускользнуло от его внимания и то, что она нетерпеливо дожидается письма. И когда тянулись одна за другой долгие недели, а письма все не было, в глубине души он радовался.
«Потерпит голубушка, – думал он, – да и забудет. Так-то лучше для нее».
Но Чинскому он и теперь не мог простить его молчания. И сурово осуждал молодого человека. Он представлял себе дело так, как оно ему виделось: скорее всего, когда Лешек выздоровел и вернулся домой, он случайно снова встретил Марысю, которую до этого даже не вспоминал, и давний каприз ожил в его душе. А как долго может длиться каприз у такого вертопраха?..
Впрочем, не только такие опасения мучили Антония Косибу. Его терзало и осознание собственного несчастья. Как же он теперь будет дальше жить и ради чего?.. Марыся, став дамой, не будет уже нуждаться ни в его заботе, ни в помощи, у нее начнется совсем другая жизнь, которая в сто раз дальше от предыдущей, чем людвиковский дворец от мельницы старого Прокопа.
«Я даже видеться с ней не буду», – с грустью думал Антоний.
Чем дольше размышлял он, тем горше становились его мысли, тем меньше хотелось ему жить, пытаться изменить приговор, возвращаться домой в ту самую пристроечку, где так прекрасно, так светло и благодетельно начинала уже складываться будущая совместная жизнь, где каждый предмет обихода, каждая вещь напоминала бы ему Марысю с тех самых пор, как он буквально вырвал ее у смерти…
– Моей она была, только моей, а теперь вот у меня ее отобрали…
Целыми днями просиживал он, молча съежившись в углу камеры. И даже не интересовался передачами с продуктами и табаком, которые теперь часто ему присылали. Без возражений отдавал все сокамерникам.