– С удовольствием. Вы собираетесь туда поехать?
– Разумеется.
– И вы надеетесь вылечить Косибу или, точнее, Вильчура от этого заболевания?
– Тут не потребуется никакого лечения. Достаточно просто напомнить ему, кто он на самом деле. Если это не поможет… то других способов нет.
– Вы только подумайте! Но ведь он должен что-то помнить, если, к примеру, не забыл своих медицинских знаний?
– Да. Поэтому я очень надеюсь на благополучное выздоровление, – сказал, вставая, Добранецкий.
Глава 20
Поезд, с сопением выпуская пар, остановился на маленькой станции. Было ясное солнечное утро. Крыши домов покрывал толстый слой снега, ветви деревьев сгибались под огромными подушками из смерзшегося белого пуха. Широкий вид, открывавшийся с перрона, казался праздничным; все вокруг, сияя ослепительной белизной, как будто соблазнительно улыбалось и манило уютной пушистой тишиной.
Профессор Добранецкий стоял, всматриваясь в белое пространство. Он так давно не был в деревне. Этот пейзаж в первый момент показался ему несколько искусственным, похожим на слишком реалистическую рождественскую декорацию, вычурную и красивую до неправдоподобия. Прошло несколько минут, прежде чем он отыскал в своей памяти давние ощущения, давние связи с этим заново открываемым миром, давние узы… Ведь он родился в деревне и там же провел свое детство и первые годы юности.
«Тоже своего рода амнезия, – подумал он. – Человек, живя городской жизнью, совсем забывает про этот мир. Он начинает подчиняться болезненному ритму подъема по карьерной лестнице, работы, вечной гонки… И попросту перестает даже думать о существовании этой погоды, тишины… этой иной земли, где истина открывается человеку не благодаря радиодинамику и черным печатным буковкам газет, а совершенно иначе, так просто и непосредственно… А мы забываем об этом…»
Он услышал за спиной поскрипывание снега под чьими-то шагами и голос:
– А вы, верно, в Радолишки?
– Нет, в Людвиково. Можно ли тут нанять какую-нибудь фурманку?
– Почему бы и нет? Можно. Если прикажете, подскочу к Павляку, так он мигом запряжет.
– Сделайте милость, очень прошу.
Этот обещанный «миг» продолжался почти час. А поездка до Людвикова по занесенной снегом дороге длилась еще добрых полчаса. Когда сани остановились наконец перед дворцом, был уже полдень. Привлеченная громким лаем псов, в дверях показалась экономка Михалеся и, прикрыв ладонью глаза – так ярко блестел на солнце снег, – всматривалась в приехавшего незнакомца.
– Вы, очевидно, на фабрику по делам? – спросила она.
– Нет. Я хотел бы увидеть господина Чинского.
– Тогда прошу вас войти. Только ведь господ нет дома.
– Ничего, это не так важно. Собственно говоря, я хотел бы встретиться с невестой господина Чинского, панной Вильчур.
– А ее тоже нет.
– Нет?
– Ну да! Видите ли, они все вместе поехали в Радолишки.
Профессор Добранецкий заколебался было.
– А скоро они вернутся?
– Извините, но это неизвестно. Они поехали заказать оглашение о предстоящем венчании в костеле.[22] Ну а уж ксендз наверняка их просто так не отпустит. Оставит обедать.
– Вот как?.. Это плохо. А не могли бы вы мне сказать… Адвокат Корчинский в Вильно сообщил мне, что господа Чинские взяли к себе некоего Антония Косибу, знахаря, это правда?
– А как же, правда, забрали. Только вот он не захотел тут у нас остаться.
– Не понимаю…
– Да просто не захотел. Такой милый домик ему приготовили… вон там, за садом. А он не захотел.
– Тогда где же он сейчас?
– Да где ему быть? На мельницу поехал, к Прокопу Мукомолу. Говорил, что там ему будет лучше всего. Вот уж старый причудник. Ну, я тут болтаю на морозе, хотя, правду сказать, мороз сегодня не сильный, а вас даже в дом не пригласила. Будьте любезны, войдите…
Добранецкий задумался.
– Нет, благодарю вас. Я должен ехать в Радолишки. У меня совсем мало времени, и ждать я не могу.
– Уж как пожелаете. А ежели хотите увидеть хозяев, то пожалуйте в дом ксендза, там они будут.
– Хорошо. Благодарю вас.
Возница хлестнул лошадку, профессор поплотнее завернул ноги в баранью доху, и санки тронулись с места.
Но, видно, в этот день его просто преследовали неудачи. Когда он приехал к ксендзу, то оказалось, что тут были только старшие супруги Чинские, к которым у него никакого дела не было. Их кучер сообщил профессору, что молодой Чинский с невестой отправились на кладбище, где похоронена ее мать, а по дороге они собирались заехать на мельницу, чтобы повидаться со знахарем.
– Вы их найдете или в одном месте, или в другом, – закончил кучер и, обращаясь к вознице профессора, спросил:
– А ты, Павляк, знаешь людвиковскую пегую упряжку?
– Чего ж мне ее не знать…
– Тогда будь повнимательней. Молодой хозяин поехал на пегих. Как увидишь эту упряжку, так, значит, и хозяин там.
– Известное дело, – кивнул возница и причмокнул, трогая с места лошаденку.
На радолишское кладбище вели две дороги. Ближняя, по которой всегда двигались погребальные процессии, проходила мимо Трех груш. Но, сделав крюк около версты, можно было проехать неподалеку от мельницы Прокопа Мукомола. Именно эту дорогу и выбрал Лешек, потому что она уже была наезжена и потому что при случае можно было проведать знахаря.
В глубине души Лешек был все еще слегка на него обижен. Он никак не мог понять, почему Косиба не принял предложенного ему в Людвикове гостеприимства, почему не захотел поселиться в домике за садом, с ремонтом которого было связано столько их с Марысей хлопот. Ведь он знал, как Марыся любит своего «дядюшку Антония» и как ей хочется, чтобы он жил рядом с ними. Для обоих отказ знахаря оказался неприятной неожиданностью.
Вот и теперь, заказав оглашение о браке, они решили еще раз приступить к нему с просьбами. Правда, Марыся, зная характер «дядюшки Антония», мало надеялась на успех. А Лешек, по натуре очень упрямый, уверял невесту, что сумеет убедить знахаря перебраться к ним.
Они застали Антония перед мельницей с мешком муки на спине. Как раз грузили сани, которые в той округе называли розвальнями.
Он без улыбки поздоровался с молодыми людьми, отряхнул руки от муки и пригласил их в свою пристроечку.
– День сегодня не слишком морозный, – сказал он, – но самовар сейчас вскипит, а горячий чай вам не повредит.
– С удовольствием, – отозвался Лешек. – Мы ведь тут у вас не стесняемся… Чувствуем себя как дома…
– Спасибо за любезность.
– А любезности-то с нашей стороны действительно немало, потому как вы-то нашим гостеприимством в Людвикове пренебрегли, а мы ваше принимаем.
Знахарь не ответил. Он вытащил из-за печи старый сапог, натянул его голенище на самоварную трубу и принялся раздувать потухшие внутри угольки так, что снизу полетели пепел и искры.
– Вы, господин Антоний, – снова начал Лешек, – и в самом деле нас обижаете. Ведь и вокруг Людвикова достаточно будет больных, нуждающихся в вашей помощи. А так нам остается только грустить да скучать по вас…
Косиба слегка усмехнулся.
– Шутите, господа хорошие? Зачем я вам нужен…
– Да как вам не стыдно! – Лешек притворился возмущенным. – Ладно уж обо мне так говорить, но не станете же вы утверждать, будто Марыся совсем к вам не привязалась!
– Вознагради ее Господь!
– Ну и как будет?
– Да вот так, привязанность привязанностью, а жизнь идет сама по себе. Новая жизнь – новые привязанности.
– Здорово! – воскликнул Лешек. – Видишь, Марыся?.. Господин Антоний дает нам понять, что мы ему надоели и он теперь будет искать себе других близких людей.
– Дядюшка Антоний, – Марыся взяла его под руку, – я так прошу, так сильно прошу…
Знахарь отобрал у нее свою руку и погладил девушку по плечу.
– Голубка моя дорогая… Я ради тебя на все готов, только не подхожу я вам, не подхожу. Старый я да грустный. Одним своим видом я бы вам счастье портил. Нет, не следует так делать. Не следует. Вот если иногда захотите меня повидать, заедете сюда, на мельницу, то и… Впрочем, давайте больше не будем об этом говорить.
Он отвернулся к самовару, который, закипая, стал потихоньку шипеть.
Лешек только руками развел.
– Ха, вот жалость-то! Потому как я собирался на новоселье в тот день, когда вы в Людвиково бы перебрались, подарить вам комплект хирургических инструментов…
Он ждал, какой эффект произведут его слова, но знахарь притворился, что не расслышал его соблазнительного обещания. Он снял с полки стаканы, оглядел их на свет и собрался наливать чай.
Когда они уже сидели за столом, Марыся сказала:
– Мы сегодня заказали объявление о бракосочетании. Через четыре недели наше венчание.
– Ну уж на свадьбу-то вы должны к нам приехать, господин Антоний! – воскликнул Лешек.
– Обойдется там и без меня. Не подхожу я этому обществу, чего мне там делать? А я и отсюда вам так же тепло пожелаю счастья, как и рядом стоя.
– Вы не хотите стать свидетелем нашей радости, участвовать в нашем празднике?
– Дядюшка Антоний!
– Почему же нет, – ответил знахарь, – я ведь в костел приду. А стать свидетелем… так ведь я с самого начала был свидетелем всех ваших тревог и радостей. Слава богу, что все заканчивается так, как вам хотелось.
– О нет, господин Антоний, – поспешил уточнить Лешек, – все только начинается. Это только самое начало нашего великого счастья, которое мы добыли после стольких препятствий, ценой стольких слез, печалей и отчаяния… Даже странно подумать, сколько же нам пришлось всякого зла перетерпеть…
– Тем лучше для вас, – очень серьезно сказал знахарь.
– Почему же тем лучше?
– Потому что счастье лишь до тех пор длится, пока человек в состоянии оценить его по достоинству. А для человека ценность имеет только то, что добыто с трудом.
Все трое задумались. Молодые – над открывающимся перед ними счастливым будущим, Антоний Косиба – над своим одиночеством, в котором теперь уже он обречен был жить до самой смерти. А ведь он столько всего пережил, столько натерпелся, но ничегошеньки для себя не добыл. Он бы погрешил против собственного сердца, если б пожалел, что отдал им ту частичку счастья, которую так хотел получить для себя, добавил ее к их великому сокровищу, точно жалкое пожертвование… Нет. Нет, он ни о чем не жалел, но у него было так тяжело на душе, как бывает у каждого, кто уже ничего не ждет от жизни, ни на что не надеется, ничего не желает…