Равинга указала мне на мягкую циновку рядом с собой, перед нами стояли отполированные низкие столики. Третий столик расположился чуть сбоку, и за ним уселась Алитта, после того, как поставила перед нами накрытые блюда.
Привыкшему к скромной, неприхотливой жизни в глуши такое угощенье воистину могло показаться праздничным пиром у Императора. Я наслаждался яствами, привычными здесь, растущими на полях Вапалы, но невиданными в пустыне, потому что они не перенесли бы долгой дороги в мою страну. А на десерт подали свежие фрукты и нежный на вкус напиток, согревший не только желудок, но и сердце. Этот вечер начинал казаться мне сном.
Моя хозяйка ела молча, и, следуя хорошим манерам, я тоже отдал должное еде, дважды опустошив свою чашу, что, должно быть, казалось верхом жадности. Однако Алитта без всяких слов дважды поднималась, чтобы принести ещё.
Мурри уже отполировал свой тазик до блеска и теперь умывался лапой. Он пересёк комнату — котти хвостиком плелись за ним — и растянулся у меня за спиной, хотя там было тесно, и он еле уместился. Я хорошо слышал, как он мурлычет и похрапывает.
Когда с ужином было наконец–то покончено, я отважился нарушить молчание:
— Да пребудет ваш Дом в гордости, о повелительница. Столь богатые дары страннику превосходят все ожидания. Теперь же… — я мучительно подыскивал подобающие слова, а не те грубые и обыденные, что уже толклись у меня на языке.
Она чуть отодвинула столик и опустила руки на колени — Алитта проворно собрала остатки пиршества, оставив на столике лишь три кубка искусной работы и сосуд с освежающим напитком.
— Теперь же… — продолжила Равинга, когда девушка наконец вернулась на место, и две котти тут же вскочили на излюбленное место у неё на коленях, — теперь ты хочешь задать мне множество вопросов. Да и кто на твоём месте не захотел бы?
Она снова сделала паузу, глядя не на меня, а на противоположную стену, словно заметив там что–то очень важное.
— Наш народ позабыл очень многое, и может быть, такое забвение было наложено на нас извне — как наказание, как урок… кто знает? Древнейшие из песен бардов полны намёков. Обрывочных намёков, которые относятся ещё ко временам тех войн, после которых началось объединение внешних земель. Наши земли — суровые земли, и жизнь, которой мы жили, сделала нас такими, каковы мы есть сейчас.
Единство распадается, когда народы начинают воевать друг с другом, а война прокладывает путь и другим бедствиям. Если мы — осколки некогда могучей империи, то похоже на то, что сейчас мы медленно собираемся вместе, поднимаемся вновь, очень медленно, словно к вершинам нового и незнакомого каменного острова. Но пока мы больше похожи на путешественников, попавших в песчаную яму и прячущих глаза, не желая взглянуть в лицо тому, что нас ждёт — или будет ждать в будущем.
Мы стали самодовольны и благодушны. Нет, конечно, мы ещё сохранили кое–какие старые обычаи — то же соло, закаляющее молодёжь, — она бросила на меня острый взгляд. — Верно, Хинккель, ты ведь стал теперь другим?
— Думаю, да… — моя рука нащупала медальон, и я обратил внимание на шрам на запястье. Да, я стал другим, передо мной открылось совершенно новое измерение жизни. Я танцевал с теми, кто считался исконными врагами моего народа, я внимал песням Кинрра, я оторвался от своих корней и — только сейчас я понял это — я расколол скорлупу, в которой томился и вырвался наружу.
— Мой Дом, — Равинга неожиданно сменила тему, необычный дом. У меня осталось лишь двое родичей, и один из них… не принадлежит к моему племени.
Она вытянула вперёд руку и сдвинула широкий браслет, прикрывавший запястье, и я увидел на покрытой еле заметными морщинками коже такой же шрам, какой оставили на моей руке зубы Марайи.
— Уже много сезонов назад у нас появились знаки беды, знамения столь скрытые, что их можно было прочесть лишь в Великом Духе, и лишь тем, кто владеет прирождённым даром чувствовать малейший знак беды. Но сейчас опасность приближается к нам широкими шагами. На Бесплодных Равнинах появился властелин.
Казалось, у меня отвисла челюсть. В Великом Бесплодии не может существовать никакой жизни — никакому властелину нечем там повелевать.
За спиной послышалось ворчание, Мурри зашевелился.
— Слушай, — проворчал он. — Речь мудрости.
Даже котти, те, что устроились на коленях у Алитты, и третья, лежавшая у её ног, вытаращив глаза, уставились на Равингу немигающими взорами.
— Так те большие крысы… — неожиданно я вспомнил о чудовищах, с которыми мы сражались, о том, как они были непохожи на своих товарищей. И я слышал рассказы о том, что такие твари приходят с Равнин… хотя как они могут жить там…
— Да, эти крысы. Это проба, разведка, чтобы узнать, ждём ли мы нападения, готовы ли мы.
Она сунула руку в карман и извлекла оттуда шар из совершенно чёрного вещества. Настолько чёрный, что казалось, он впитывает в себя свет, и когда она положила его на стол перед собой, в комнате словно потемнело.
Я вытянул шею, чтобы получше рассмотреть шар, но рука Равинга тут же накрыла его, спрятав от моих глаз.
— Нельзя! Я не знаю, какова его истинная сила. У тебя есть щит, — она кивнула на мой медальон, — но ты ещё не обучен. Мы не можем рисковать тобой сейчас.
— Рисковать мной?
— С того дня, как ты нашёл, что навело порчу на мой скот, я знала — в тебе заложено то, что нам нужно, — опять она заговорила о другом. — Котти, другие животные — они чуют это в тебе, ибо во многом их чувства гораздо острее наших.
Алитта, — она кивнула на свою ученицу, — тоже обладает внутренним зрением. Она немного научилась этому по–своему, ты научился по–своему. Нам понадобятся все, кто смогут выстоять перед опасностями куда страшнее тех, к которым наш народ привык за многие поколения.
— Но я же не воин! — запротестовал я. Не все ли беды в моей жизни происходили именно от того, что я не родился воином?
— Есть разные сражения, и не всегда бой можно выиграть саблей, копьём или другим оружием. Сейчас нам нужны не воины, но другие, хотя вполне может быть, что и воины пойдут за ними следом.
Нам нужны те, кто могут ступать тайными тропами, кто готов воспринять самые незаметные знамения Великого Духа. И прежде всего нам нужен новый Император. Последние два Императора происходили родом из Вапалы. И сейчас здесь объявился один претендент, который горит желанием изменить древний обычай, — ибо всегда запрещалось вручать бразды правления в руки одного Дома.
Хотя ныне мы живём в мире, тёмные дела творятся между Домами, — рука Равинги коснулась лежащей на столике руки Алитты. Лицо ученицы странно заострилось, тело напряглось, словно на несколько мгновений ею овладели жуткие воспоминания. — Да, под гладью безмятежной жизни хватает чёрных пятен. И не стоит Добавлять к грядущим опасностям ещё и заговоры Дома против Дома. На сей раз Император не должен быть связан с Вапалой.
Теперь она говорила, словно отдавая приказ, и глядела на меня так, как командир смотрит на своего солдата.
— Нет! — подскочил я. — Я не Император и не могу им быть! И пробовать не стану…
Девушка наклонилась ко мне, и в это мгновение её голос стал таким же резким, как черты лица:
— Делай, что должно — или ты — ничто! — и тяжело опустила ладони на свой маленький столик, да так, что кубок подскочил и чуть не опрокинулся. Её глаза стали холодными, как у моего отца, когда он, бывало, глядел на меня, а в изгибе губ я прочёл немалую долю презрения.
— Я не Император, — твёрдо повторил я. Мысль о том, что эти две женщины видят во мне кандидата, неожиданно заставила меня с подозрением припомнить все эти двусмысленные намёки из уст Равинги. Да стоит мне только выйти для участия в испытаниях — как меня заслуженно высмеют и посчитают лишённым разума.
Но Равингу это, казалось, вовсе не беспокоило. Её рука, скрывшая чёрный шар, приподнялась, и шар покатился ко мне.
— Давай посмотрим, — предложила она.
И как в тот раз, давным–давно, когда её хозяйка дала мне знак кота, Алитта выразила жестом своё несогласие, но промолчала.
Шар прокатился по столику Равинги и перескочил на мой столик. Я так и не понял, как он преодолел промежуток между двумя столешницами. А потом он застыл передо мной. И хотя Равинга не сказала ни слова — она и не стала возражать, когда я заглянул в него.
Он походил на кристалл. Ни глянца, ни блеска. Он отталкивал взгляд, как ком высушенных ядовитых водорослей. Я не чувствовал желания коснуться его, он сам изменялся у меня на глазах. Очертания шара заколебались, он изменил форму. На мгновение передо мной появилась кошачья голова — но не котти и не одного из собратьев Мурри, а гладкая голова леопарда — голубого леопарда, символа власти.
Но леопардом ком пробыл недолго, затем форма сменилась, и теперь я увидел крысу — одну из тех странных, гнусных тварей с огромным лбом.
Леопард, символ власти — этот символ крепко врезался мне в память, — и крыса, крыса, несущая смерть всему живому.
Глава двадцатая
Привыкшему к тишине и спокойствию окраин империи Вапала кажется невероятно шумным местом — хотя не скажу, чтобы мои уши болели от грохота. Открытые всем ветрам музыкальные мобили, бывшие неотделимой частью внутреннего города, названивали свои мелодии с утра, когда их отвязывали, и до самого вечера. На улицах бурлила жизнь, что ни день прибывало всё больше торговых караванов и путешественников, и порой на улицах толкалось столько народу, сколько обычный обитатель из провинции не видел даже на праздничных пирах.
Я надеялся, что Равинга просветит меня ещё о многом, и в то же время мне не хотелось ввязываться в спор на эту нелепую тему о том, чтобы я стал одним из претендентов на Трон Леопарда. Кукольница словно околдовала меня в тот вечер своими намёками и недомолвками. Но на следующее утро она ни о чём таком не напоминала, и мне тоже не хотелось говорить об этом.
В лавке толклось полно людей. Куклы Императора пользовались огромным спросом — даже самые дешёвые глиняные фигурки, которые шли всего за пару фруктов, за связку хвороста, если уж кошелёк был совсем пуст. Обычай велел каждому выставить такую фигурку над дверью своего жилища — пусть даже над дверью полуразвалившейся хибары. А тем, кто совсем не мог заплатить и кому только оставалось с завистью смотреть на счастливчиков, Равинга с Алиттой давали куклу просто так, даром. Пусть Император слился с Великим Духом, всё равно частица его силы останется с теми, кто почитает его.