Те же глаголали со смехом: «Коли нас не станет, то все твое буде».
Слы же князя Константина рекли им: «Быть по сему, и пускай бог рассудит — у кого правда, тому все и отдаст».
И возгорелся в нощи крест огнен пред воями Константина, и бысть оный будто знак с небес, несущий князю в дар славу, победу и благословенье господне. И хошь ратников резанских числом бысть вчетверо помене, нежели ворогов, но с божией помощью побиша они их. Простой же люд Константин велеша щадити всяко, бо ведал, яко те не по своей воле, но по понуждению шли и в грехе неповинны.
Описываемые события второй по счету битвы под Коломной, пожалуй, наиболее загадочны. Остается только предположить, что некое небесное явление, чрезвычайно похожее своей формой на крест, действительно возникло в ту ночь на небе и светилось за спинами рязанцев, вселяя непреодолимый ужас и панику в стане их врагов. А вот в поисках ответа на вопрос, что за огонь практически одновременно обуял шатры владимирских князей и бояр, остается строить догадки.
Одно из выдвинутых предположений заключается в том, что это был так называемый «греческий огонь». Попал же он к Константину благодаря отцу Николаю, выезжавшему для получения епископского сана в Никею. Тогда легко объясняется, что именно за его приобретение рязанский князь впоследствии так уважительно относился к своему епископу.
Утверждают, что человек, позднее канонизированный церковью, не мог его привезти, ибо всегда болел душой за мир. Но, во-первых, он мог взять с Константина слово никогда не употреблять его для нападения, а во-вторых, вполне возможно, что отец Николай как раз ничего о нем не знал. Добывали же рецепт приготовления этого страшного оружия его попутчики, посланные князем в составе свиты будущего епископа. Другое дело — как им сумели облить, да еще одновременно, все шатры владимирцев и суздальцев? Может, со стен Коломны? Трудно сказать наверняка.
Что же касается других попыток объяснить случившееся, вроде использования тех же гранат, как утверждают молодые ученые Ю. А. Потапов и В. Н. Мездрик, то достоверно установлено, что впервые они были применены значительно позднее, и не имеет смысла опровергать их мнение — это сделали задолго до меня.
Глава 4Что бог ни делает…
Сейчас, когда сам бог, быть может, беден властью,
Кто предречет,
Направит колесо к невзгоде или к счастью
Свой оборот.
— Эй, паря, ты че, помереть собрался? — услышал Ингварь за своей спиной. — Ведь ясно же сказывали — бросай мечи!
Но юноша и не подумал обернуться на голос, продолжая лихорадочно кромсать грубое шатровое полотно.
— Умом рехнулся, — предположил голос помоложе. — Ты глянь-ка на него, дядя Тереха, молодой вовсе, вот и спужался.
— Немудрено, — вздохнул человек постарше.
Княжич тем временем все резал полотно на куски. Наконец, решив, что будет достаточно, он отбросил меч в сторону, опустился на колени и стал осторожно снимать с неподвижного Ярослава кольчугу.
— Ах вон оно что, — удовлетворенно протянул голос постарше и тотчас смягчился: — Это совсем иное. Подсобить болезному — дело святое. Ну-ка, Тяпа, подмогни малому, а то он в одиночку не управится.
— Дядя Тереха, я же крови боюся, — заныл голос помоложе и после паузы добавил: — Опять вспомни, как нас всех вечор упреждали: ежели кто живой под шатром остался — немедля к князю бежать. Вот давай я и сбегаю. Я ж прыткой.
— Прыткой он, — прогудел недовольно дядя Тереха. — Ну делать нечего, беги отсель, а я сам подсоблю. Двигайся, орел, — брякнулся рядом с Ингварем на колени коренастый мужик, заросший по самые глаза бородой, и принялся помогать княжичу освобождать раненого от стальной брони.
Какое-то время они молча возились, мешая друг другу, но, не сговариваясь, приловчились, и дело пошло на лад. Через несколько минут с боевой амуницией было покончено, и они перешли к одежде. С нею справились и вовсе на удивление быстро, причем дядя Тереха ухитрился сноровисто оторвать от княжеского корзна[17] вместе с куском меха золотую застежку. Пряча ее за пазуху, он заговорщически подмигнул Ингварю, попросив:
— Князю нашему не сказывай, ладноть?
Юноша согласно кивнул, и Тереха приступил к перевязке раненого, время от времени тихонько постанывавшего.
В это время за их спинами вновь раздались голоса, один из которых явно принадлежал Константину:
— Твои орлы, конечно, молодцы, но на пятерку малость недотянули. Это уж пятый из подранков.
— Ну уж, княже, ты прямо захотел, чтоб все в идеале было, а это жизнь, — ответил ему тоже очень знакомый Ингварю голос.
Юноша оглянулся. Так и есть — в трех шагах от него стояли князь Константин и совсем еще молодой паренек, который тогда, во время переговоров с ним, Ингварем, занес князю завернутую в тряпицу икону, вывезенную из отчего терема в Переяславле Рязанском.
Княжич зачем-то схватился за меч, опираясь на него, тяжело и медленно поднялся на ноги и выпрямился, горделиво откинув голову.
— Ну вот, а ты боялся, — спокойно произнес паренек, стоявший рядом с князем. — Жив, здоров и довольно-таки упитан.
— Он и тогда с мечом в руках был, но мы с дядей Терехой срубать его не стали, — начал суетливо пояснять молодой парень в простой крестьянской одежонке, стоящий подле князя.
— Ну и славно, — недослушав до конца, рассеянно кивнул тот. — Как звать?
— Тяпой меня кличут, — услужливо откликнулся парень.
— Я запомню, — кивнул Константин. — Каждому по гривне сверх общей доли жалую.
— Ух ты, — радостно присвистнул парень и просительно уточнил: — По кругленькой?
— По кругленькой, — вздохнул князь. — Ну, здрав буди, Ингварь Ингваревич. Не в добрый час нам с тобой свидеться довелось.
— И ты здрав буди, Константин Володимерович, — медленно произнес Ингварь и с натугой вытянул из земли меч, на который опирался.
— Эй-эй, ты чего, дурень? — шарахнулся назад Тяпа, а паренек, стоящий возле князя, торопливо выхватил из ножен свою саблю.
Ингварь отрицательно мотнул головой.
— Не то, воевода, — вспомнил он наконец этого человека и снисходительно, как старший по возрасту, усмехнулся. Сейчас он и впрямь ощущал себя старше лет на тридцать, не меньше. — Не то, Вячеслав, — повторил Ингварь.
Константин оставался неподвижен и даже не пошевелился. Лишь когда Ингварь поудобнее перехватил меч за острие и протянул его рукоятью к князю, тот сделал шаг вперед, не торопясь принял оружие, чуть подержал его на весу, больше из приличия, после чего совершил аналогичную процедуру, возвращая меч княжичу.
— В ножны вложи, — посоветовал Константин и поинтересовался: — Надеюсь, обагрить его в рязанской крови не успел?
Ингварь отрицательно мотнул головой.
— Ну и славно, — вздохнул князь с явным облегчением и вдруг нахмурился, указывая на лежащего раненого. — А это кто?
— Князь Ярослав, — коротко ответил Ингварь.
— Притом живой, — заметил князь и, повернувшись к воеводе, произнес совершенно непонятную для Ингваря фразу: — Это даже не четверка, Вячеслав. Три с минусом.
— За одну ошибочку больше балла срезал. Нечестно, — не менее загадочно ответил тот.
— За грубейшую ошибку, Вячеслав Михайлович. Самую что ни на есть грубейшую. И что мне прикажешь с ним делать?
— Ты — князь, — буркнул воевода. — Значит, тебе и решать. Но имей в виду: палача, то бишь ката, у меня с собой нет.
— А что толку, если бы и был, — зло откликнулся Константин и протянул задумчиво: — Дела-а.
После некоторой паузы князь нехотя спросил у заканчивающего свои труды по перевязке дяди Терехи:
— А он как, дотянет до дома?
— Ежели по дороге — точно не довезут, — с готовностью ответил добровольный санитар. — А ежели ладьею — то тут как сказать. Раны тяжкие, и опять же руды с него вытекло — ужасть.
— Слыхал? — обернулся князь к воеводе. — Твой грех — тебе и исправлять. Ищи с десяток воев… ихних, — уточнил он, — и пусть они его везут… во Владимир.
— По дороге? — лукаво усмехаясь, поинтересовался воевода.
Князь мрачно засопел, скрипнул зубами и выдавил нехотя:
— Ладьей.
— Его же в Переяславль надобно доставить, — напомнил Константину Ингварь. — Там княгиня Ростислава ждет. Я его токмо ради нее и перевязывал.
Князь скривился, словно его в одночасье прихватила острейшая зубная боль.
— Слыхал же, что сказали: растрясут, не довезут. Водой же только по Оке, да потом по Клязьме, иначе никак. — Он вновь поморщился и переспросил: — А что, княгиня так сильно его любит?
Ингварь в ответ смущенно пожал плечами и неожиданно для самого себя выпалил:
— Женка она его. Стало быть, должна любить.
И вновь болезненная гримаса исказила лицо Константина.
— Ну да, ну да. Раз женка, стало быть, должна любить, — мрачно повторил он вслед за юношей. — Как это я сам не догадался, — с какой-то детской растерянностью произнес он и замолчал, продолжая глядеть на неподвижно лежащего Ярослава. Через минуту, словно очнувшись, он вновь повернулся к воеводе и удивленно осведомился: — Ты еще здесь? Я уже все сказал.
Вячеслав неодобрительно крякнул, явно несогласный с таким решением вопроса, и многозначительно предупредил:
— Он ведь по закону подлости обязательно выживет, княже. Оно тебе надо?
— Слыхал, что Ингварь сказал?! — зло выкрикнул князь. — Женка его ждет. Да еще и любит притом.
— Тоже мне аргумент нашелся. Нас всех женки ждут и любят.