— Ты пока ею не обзавелся, — огрызнулся Константин. — А меня уже не ждет.
— Между прочим, благодаря ему, — хмуро кивнул Вячеслав на тяжелораненого, но послушался, направившись куда-то к крепостным стенам Коломны.
Едва воевода отошел, как Константин пытливо посмотрел на Ингваря и спросил:
— Ты же там все время жил. Это так? Гремислав на самом деле с княжьего ведома Рязань спалил?
Ингварь мог бы слукавить — дескать, знать не знаю, ведать не ведаю, но врать он сызмальства не привык, а правду говорить тоже не хотелось. Уж больно она была противная — гнусная и скользкая, как протухшая рыба. И пахло от нее так же, если не хуже. Он опустил голову, не зная, что сказать, а главное — как.
Нет, у него самого совесть была вовсе чиста: о том, что столица Рязанского княжества сгорела, юноша узнал от Ярослава, который не вдавался в подробности — сообщил лишь суть, пояснив, что сожгли ее озлобленные на князя Константина тати, вот и все. Да и Гремислава он видел в Переяславле-Залесском лишь дважды, да и то мельком, не придав появлению нового дружинника особого значения.
Правда, лицо его показалось Ингварю знакомым, но где он встречал его ранее, припомнил совсем недавно, уже в походе, когда столкнулся с ним лицом к лицу — юноша направлялся к шатру Ярослава, а в это время полог откинулся и оттуда вышел Гремислав. Тогда-то и вспыхнуло в памяти: Переяславль Рязанский, последняя зима перед гибелью отца, гостивший у них Константин Владимирович и угрюмый дружинник, стоящий за спиной князя. Заикнулся было о своем открытии Кофе, мол, видно, не сладкая жизнь у рязанских воев, коли они уходят от Константина, но воевода на эту тему говорить не пожелал, отделавшись парой односложных реплик. Ингварь удивился, насторожился, принялся выспрашивать. Слово за слово, и Кофа поделился с Ингварем своими догадками. Мол, хоть Гремислав ныне и обласкан князем Ярославом, но заплатил за эту ласку столь дорого и замарал свою честь столь сильно, что Вадим Данилыч с ним общаться не желает, да и молодому князю не советует.
— Я спрашиваю… — начал было Константин, но, не договорив, махнул рукой. — Ладно, не отвечай. И так все ясно. Лучше скажи, ты сам-то сейчас куда?
— Куда повелишь, княже, — чуть удивился Ингварь.
Мысленно он был уже давно готов ко всему — от встречи с катом до какого-нибудь особо потаенного поруба.
— Чай, не маленький, — усмехнулся Константин. — Сам должен себе дорогу выбирать. Твой лоб — твои и шишки.
— Выбирают вольные, — резонно возразил Ингварь, — а я ныне… — И он передернул плечами.
— И что ты ныне? — осведомился рязанский князь.
Ингварь обескураженно захлопал глазами. Не иначе как издевается над ним Константин. Хотел было обидеться, сказать что-то резкое, но неожиданно для себя обнаружил, что по-прежнему опирается на свой меч. Странно. Он же вроде бы… Ингварь недоуменно поглядел на него, и лишь теперь юношу осенило.
— Это, стало быть, я свободен? — неуверенно переспросил он.
— Стало быть, свободен, — подтвердил Константин.
— После всего, что я…
— После всего, что ты… Лишь бы ты понял, что…
Оба недоговаривали до конца, но тем не менее прекрасно понимали друг друга.
— Да я еще раньше… — досадливо махнул рукой Ингварь. — Мне уж и Ростислава не раз о том толковала.
— Значит, плохо толковала, потому что, если бы… — Рязанский князь осекся и, настороженно прищурив глаза, переспросил: — Кто? Ростислава?
— Ну да, княгиня его, — кивнул Ингварь на Ярослава.
— И что же она тебе толковала? — не произнес — выдохнул Константин.
— Да все. Сказывала, что негоже так-то в свое княжество возвращаться. Нехорошо.
— А-а-а, — чуточку разочарованно протянул Константин, немного помолчал, но все-таки уточнил: — И все?
— Нет, не все, — вздохнул Ингварь. — Но это главное.
— Знаешь, а она, пожалуй, права, — заявил рязанский князь.
— Я и сам бы додумался, да с подсказками быстрее получилось, — по-мальчишески виновато шмыгнул носом Ингварь. — Дураком был, стрый. Ты уж прости меня. Обида взыграла, что ты все в одни руки прибрал, вот я и… — Он, не договорив, медленно опустился на одно колено, виновато склонил голову и повторил: — Прости, Константин Володимерович.
— Встань, встань. — Константин, как-то излишне, не по делу суетясь, помог Ингварю подняться с колен, зачем-то попытался отряхнуть его, приговаривая: — Сказано же, свободен ты. Сейчас пока нельзя, не так поймут, а со временем сможешь и обратно в свой Переяславль вернуться — обиды не причиню. Хотя условия прежние останутся. — И вдруг шепнул почти на ухо: — А обо мне она ничего не говорила? Не спрашивала?
— Кто? — не понял Ингварь.
— Да Ростислава же, — нетерпеливо прошипел князь.
— А-а, ну да, говорила как-то раз, но совсем малость, — честно уточнил Ингварь.
— И что говорила?
— Сказывала, что лучше бы я с самого начала своего стрыя послушался.
— Ага, ага, — закивал Константин, довольно улыбаясь. — А еще что?
— А еще сказывала, что тебе верить можно. Ты, мол, слово свое завсегда сдержишь.
— Так, так, — блаженно мурлыкнул князь. — А еще?
— Да все, пожалуй, — пожал плечами Ингварь, искренне злясь на себя за то, что так и не приучился врать. Сейчас, глядишь, и сгодилось бы. — Я же говорю, что малость совсем, — повторил он сконфуженно.
— Нет, Ингварь Ингваревич, то не малость, — убежденно произнес Константин.
Он задумчиво посмотрел на лежащего Ярослава, перевел взгляд на Ингваря, вновь на Ярослава и философски заметил:
— Наверное, и впрямь истинно в народе говорится: что бог ни делает — все к лучшему. Может, и это к лучшему, а?
Ингварь недоуменно посмотрел на рязанского князя и на всякий случай кивнул, хотя, честно признаться, так до конца и не понял — о чем говорит Константин и что имеет в виду. Потому и смотрел на него непонимающе, хоть и согласился… невесть с чем. Скрыть удивление не удалось — собеседник догадался, но пояснять ничего не стал. Вместо этого он, весело хлопнув юношу по плечу, осведомился:
— С тобой-то ныне много ли было рязанских людей?
— Трое, — насторожился Ингварь и заторопился: — Я как раз о том тебя попросить хотел. Ежели меня отпускаешь, то уж их вроде как сам бог велел. Они ни в чем не повинны.
— Боярина Онуфрия я с собой заберу, не взыщи. По нему веревка давно навзрыд плачет. Остальных же можешь найти, и я прикажу их освободить. Лишь бы они мечи не успели обнажить. Как их имена?
— Боярин Кофа Вадим Данилыч, — заторопился Ингварь. — А еще Костарь и Апоница.
— Слыхал? — повернулся Константин к одному из дружинников, стоящих чуть позади князя в ожидании распоряжений. — Сейчас пойдешь с князем Ингварем, и он поищет среди пленных своих людей. Всех, кроме Онуфрия, освободить и отвести к нему в шатер. — И он вновь обратился к Ингварю со странным вопросом: — А вот этот Апоница… Не он ли случайно был дядькой-пестуном[18] у княжича Федора Юрьича?
— У княжича не было дядьки, — помрачнев, ответил Ингварь. — Федя после пострига[19] приболел малость, а потом… — Он замялся. Упоминать о трагической судьбе зарезанного мальчика лишний раз не хотелось, и юноша резко сменил тему разговора: — А Онуфрия ты здесь не ищи. Он уже в монастырь ушел и схиму приял. — И, упреждая дальнейшие вопросы, уточнил: — Что за монастырь — не ведаю. Он мне не сказался — молчком утек. Почуял, поди, что из веры моей вышел, вот и упредил, а не то бы…
— Раз в монастырь — значит, и от меня утек. Жаль, жаль, — поморщился Константин и указал на дружинника. — С ним иди. Как остальных разыщешь — сразу всех в свой шатер отправляй, и пусть они там пока посидят…
— В свой?! — удивился Ингварь. — Так ведь рухнул он!
— Кто? — нахмурился, недоумевая, рязанский князь.
— Шатер мой.
Юноша повернулся, чтобы показать, где именно находился его шатер, но обнаружил, что тот продолжает стоять как ни в чем не бывало. Просто после начала всей этой кутерьмы Ингварь так ни разу не повернулся в его сторону — было не до него, вот и не увидел, что он уцелел, причем единственный из всех.
— Это Хвощ подсказал, куда именно ты зашел, — пояснил Константин. — Вот мои вои его и не тронули.
— Вот уж не думал, что ты так ко мне, — пробормотал окончательно смутившийся Ингварь.
— Ты хороший человек, — одобрительно хлопнул его по плечу рязанский князь. — Прямой, честный, смелый. Такие, как ты, не продают и слово свое всегда держат. А что немного запутался — не беда. Главное, понял быстро. А сейчас ступай, а то я тороплюсь сильно. Нас с Вячеславом еще две рати ждут, вот и приходится поспешать.
О том, какая из них страшнее, Константин и сам не знал. У страха глаза, как известно, велики, поэтому количество, которое назвал ему гонец, прибывший с восточных рубежей княжества, из-под Ижеславца, можно было смело делить пополам, а если как следует подумать, то и еще раз уполовинить. Хотя все равно оставалось много — тысячи три-четыре. Русские-то они русские, но, во-первых, далеко не все — дикой мордвы больше половины, а во-вторых, жечь и грабить будут точно так же. Обычаи сейчас такие, ничего не попишешь.
Но это на востоке. На юге же степняки, а они, почитай, и вовсе зверье. Все возможное, чтобы остановить самую опасную из двух орд кочевников, которая была под рукой Юрия Кончаковича, бывшего тестя Ярослава, Константин сделал. Гонец к бывшему шурину и побратиму Даниле Кобяковичу, хану другой орды, был послан еще по весне. Просьба была одна — удержать Кончаковича.
Ответ Данило прислал, пообещав сделать все, что в его силах. Однако предупредил, что Юрий Кончакович ныне силен, а потому воевать с ним ему, Кобяковичу, не с руки, и если уговоры не помогут, то пусть Константин сам думает, как ему защитить свои грады. Оставалось гадать, сумеет ли побратим убедить хана-соседа по степным угодьям отказаться от набега.
Во всяком случае, пока что ни из Ряжска, ни из Пронска вестей не поступало. Молчание и радовало, и настораживало одновременно. Если там тишина — хорошо. Не о чем сообщать, вот и не шлют гонцов, приберегая их для важных вестей. Но возможно и иное. Окружили половцы грады, а воеводы прошляпили и теперь не в силах никого послать.