Константин насторожился. Любопытно, что за злой боярин правил ими, стал расспрашивать и выяснил, что никакого боярина и в помине не было — куда хуже. Оказывается, село это принадлежало одному из владимирских монастырей, и монахи, очевидно израсходовавшие всю свою любовь на бога, драли с них чуть ли не как в пословице, семь шкур, попутно стараясь прихватить и восьмую. Особенно это касалось барщины, то есть различных повинностей.
Те из селян, что позажиточнее, должны были чинить церкви, воздвигать дома, огораживать монастырскую усадьбу стенами и подновлять ее, косить и свозить им на двор сено, сообща пахать, сеять, жать и убирать «жеребий игумена», то есть монастырскую пашню, и прочая, прочая, прочая. Не были оставлены в стороне по причине своей бедности и пешеходцы, то есть безлошадные. Им вменялось в обязанности молоть рожь, печь хлеб, молотить и молоть солод, варить пиво, прясть лен, чинить невод и ловить рыбу в реке, бить бобров, работать в монастырском саду и так далее.
— Это уже не монастырь, а какое-то боярское хозяйство, — невольно вырвалось у князя.
— Лучше бы боярское, — услышал он в ответ. — Им-то куда легче за своими хозяевами живется, а нас, помимо того что работами умучили, еще и данями непомерными обложили.
— Ржи дай, пшенички отвези, ячменя да гороху отвесь, — встрял его сосед, и словно прорвало, понеслось со всех сторон:
— А лен, а мясо, а масло?!
— Яиц неси, кур неси, сыр подай, овчинами обогрей!
— А в монастырь трех баранов само собой, хошь большой, хошь пешеходец.
— Как праздник али игумен прикатил — всем коням его по мере овса, а у него коней эвон сколь.
Много чего наговорили крестьяне. И теперь Константин не спешил с ответом епископу. Внимательно глядя на владыку, он попытался прикинуть, насколько серьезный противник сейчас перед ним. Та-ак, телом крепок, летами не стар, народ хоть и возмущается бессовестными поборами монастырских слуг, но сам он, кажется, в авторитете. Вон, стоило ему только оглянуться на присутствующих, и все разом умолкли. М-да-а, придется повозиться, и хорошо, если удастся отделаться малой кровью…
— А о каких грамотах ты ведешь речь, владыка? — для начала спросил Константин, но сразу же пожалел о своем вопросе, заданном исключительно для выгадывания времени, чтобы успеть потуманнее сформулировать свой ответ — уж слишком наивным он выглядел.
Настолько наивным, что тут впору насторожиться даже простаку, и, судя по взгляду епископа, он тоже заподозрил неладное. Хотя как знать. Скорее всего, до него еще раньше дошли слухи о том, что не больно-то щедра рука рязанского князя в отношении церкви — дает только то, что положено, а сверх того ни единой куны, вот владимирский епископ и позаботился загодя.
— Ну как же, — ничем не выдавая своих эмоций, пустился в пояснения Симон. — На володение землями, лесами и прочими угодьями. Опять же деревни, починки, села. Не ведаю я, как там в Рязанской епархии, коя малость победнее и монастырей не имеет, а у нас соборам и монашествующим чинам князья немало выделили. Один лишь Успенский собор помимо всего прочего еще и десятую часть княжеских доходов каждое лето получает. На то повеление богоугодного князя Андрея Юрьевича[37] имеется. Когда Михаил Юрьевич[38] братца своего сменил, он эти грамотки подтвердил. Так же и еще один брат их поступил, Всеволод. Да и сыны его — что Константин, что Юрий — не уклонялись от пожертвований в казну церковную, яко и подобает добрым христианам. — И он недвусмысленно намекнул: — Более того, давно уж заведено, чтобы помимо подтверждения на прежние дарения новый князь и от себя немалую лепту вносил.
— О том, по-моему, ныне и говорить ни к чему, — развел руками Константин. — Так же, как и остальные князья, я твердо пребываю в христианской вере. Неужели ты сомневаешься, владыка, что я монахов, которые за землю Русскую без устали молятся, оставлю без землицы на пропитание? Или креста на мне нет? О том и говорить нечего попусту.
— Вот и подпиши вместе с общим рядом.
— Да тут их вон сколько, — простодушно возразил Константин, глядя, как один из подручных епископа извлекает из увесистой шкатулки все новые и новые свитки. — Я ведь до вечера с ними провожусь, не меньше, а времени нет, дел много.
Лицо епископа медленно стала заливать краска гнева. Не любил владимирский владыка, когда ему перечили, пусть даже и в мягкой, уклончивой форме. Да и не было ранее такого, во всяком случае при нем.
— Но решать-то все едино надо. — Симон еще больше покраснел. — А с тебя, княже, и одной грамотки довольно. Главное, чтобы ты в ней указал, что все прежние дарственные подтверждаешь. Ну а ежели чем-то новым наделишь, то и тут времени много не надобно. А мы уж тебе, чтобы ты не утруждался, и саму грамотку о подтверждении написали. Тебе осталось токмо свою печать приложить, и все.
— Ну-у, раз написали, тогда куда проще, — как можно добродушнее постарался улыбнуться Константин и продолжил, обращаясь к Пимену: — Верно я реку, отче? Как-как ты говоришь, не расслышу? — И он, склонив голову к донельзя смущенному иноку, якобы желая послушать монаха, что-то быстро произнес.
Тот, опешив, удивленно посмотрел на князя — не ослышался ли. Константин в ответ лишь на секунду прикрыл глаза, давая молчаливый знак, что все правильно. Пимен кивнул, подтверждая, что понял.
— Робок сей инок, — во всеуслышание заявил Константин. — А пред очами владыки епархии и вовсе в смущение впал — вон даже слова вымолвить не в силах. Ну да ладно. Зато дело свое на совесть ведает и мне помощник незаменимый.
Князь вышел из-за стола и, повелительно кивнув монаху, направился в сторону Симона. Следом за ним заторопился Пимен. Дойдя до епископа, Константин почтительно принял из его рук свиток, который ему предложили подписать, и, не оборачиваясь, протянул его иноку.
— Благодарствую, владыко, за облегчение трудов моих. Одна беда — печать моя княжья пока в Рязани. Я ведь на битву под Коломну ехал, потому и взял с собой не ее, а шлем крепкий, меч вострый да лук тугой, так что ныне я и рад бы прихлопнуть твою харатью, да нечем.
— А-а-а… ряд с градом? — с трудом нашелся Симон.
— Ряд — совсем иное. Там о правах да обязанностях речь, но не об имуществе. Стало быть, его достаточно просто собственноручно подписать в присутствии видоков из числа наиболее почтенных горожан, да, если они пожелают, вдобавок еще и прилюдно, в моем и их присутствии, перед всеми его огласить. А тут речь о праве на владение идет, посему без печати никуда. Да и ты меня пойми — негоже дарить то, чем я пока толком и не владею, так что покамест ее привезут, я сам погляжу да вникну в сей перечень. — И он, не давая опомниться Симону, взял со стола увесистый ларец со всеми остальными грамотками и тоже протянул его своему чернецу.
Оторопевшему прислужнику оставалось хлопать глазами, наблюдая, как кипа драгоценных документов удаляется от него.
— Э-э-э… — проблеял он, растерянно глядя на епископа, и, повинуясь его жесту, кинулся вдогон за Пименом.
Точнее, попытался кинуться, но Константин оказался проворнее. Вытянув в сторону правую руку, он столь решительно преградил дорогу, что прислужник моментально сник — пытаться преодолеть такую преграду можно, но глупо, ибо все равно ничего путного не выйдет.
— Негоже так-то, — понизив голос до свистящего шепота, укоризненно произнес Симон, который уже все понял.
— Так ведь на время беру, — обезоруживающе развел руками князь. — Сказываю же, что мне самому узнать хочется, владыка, чем монастыри владеют, чем церкви с соборами, а какие земли князю принадлежат. А то не по-хозяйски получается. Верно я сказываю, народ торговый?
Сидящие рядом купцы, как по команде, одобрительно закивали, но, заметив злой взгляд епископа, сконфузились и перестали.
— По-хозяйски, — хватило Симону сил выдавить из себя. — Но не по-княжески. Щедрее надобно быть и помнить, что за церковью ни добро, ни зло втуне не пропадают.
— Вот и я о том же! — охотно поддержал Константин. — Мне же и для будущего дарения о владениях церковных ведать потребно, а то наделю чем-нибудь, а окажется, что оно и без того уже давно Владимирской епархии принадлежит. Стыдоба получается. Нет уж, вначале надо разобраться как следует.
Симон зло прищурился, надменно вскинул голову, но сумел сдержаться и внешне почти спокойно произнес:
— Что ж, разбирайся. Времени у божьих служителей довольно, спешить ни к чему, а посему с благословением на заключение твоего ряда со стольным градом Владимиром можно и обождать. — И он с гордым видом направился к своему возку, нервно покручивая на правой руке массивный золотой перстень.
Константину же оставалось лишь беспомощно смотреть ему вдогон — такого хода со стороны владыки он не ожидал. И что теперь делать? А вслед за епископом и его ближними — двумя служками и игуменами — уже потянулись из-за столов и прочие владимирцы. Если и они уйдут — пиши пропало. Одно радовало: вставали неохотно, да и к выходу плелись еле-еле, а кое-кто еще и, виновато оглядываясь на князя, сокрушенно разводил руками — мол, сам не хочу, но коль владыка пошел, то и мне надлежит, а то как бы чего не вышло.
Что ж, коли сам не хочу, оно уже легче. Константин властно поднял руку вверх, давая знак дружинникам, стоящим по обе стороны от полога. Те мгновенно перекрыли выход из шатра, безмолвно застыв на пути выходящих. Народ остановился, обернувшись и вопросительно уставившись на рязанского князя.
— Напрасно вы, гости дорогие, покинуть меня вознамерились — никуда я вас без угощения не отпущу, — раздался в наступившей тишине голос Константина. — Али вы обидеть хозяина вознамерились?
Уходящие опешили, а у Еремея Глебовича и сердчишко екнуло — уж больно двусмысленно слово «угощение» прозвучало. Оно ведь разное бывает. Иной раз такими острыми закусками попотчуют, что ой-ой-ой. А уж Константин на них горазд — не зря, видать, его за Исады виноватили.