Едва про Исады припомнилось, как боярин сразу начал прикидывать. Худо получалось. Оно конечно, владимирцев в шатре куда больше, да что проку — ни сабелек, ни брони ни у кого нет. А что их тут чуть ли не по пятку на каждого рязанца, так ведь и это дело поправимое. Стоит только князю свистнуть, и вмиг число уравняет — опомниться не успеют, как набегут его лихие ратники и в мечи всех возьмут.
— Не до угощения нам. Пируют, когда дело справят, а покамест обговорить потребно, что сказано тут тобою, — слабо возразил Еремей Глебович, оглядываясь на остальных.
— И я о том же, — спокойно кивнул Константин. — Обговорим, а уж потом и трапезничать станем.
— Опять же и владыка ушел уже, — попытался отбрыкнуться боярин.
— С ним у нас особая говоря предстоит, — отмахнулся Константин. — Не следует дела божьи с мирскими смешивать, потому он и ушел, и… правильно сделал.
Еремей Глебович оторопело воззрился на князя, а тот пояснил:
— Ой и мудер ваш епископ. Мудер и вежеством не обделен. Ныне-то середа, вот он и покинул сей шатер, дабы не смущать своим присутствием нашу грядущую трапезу. Не иначе как промахнулся, решив, что она не совсем постной окажется. Но вы уж поверьте, люди добрые, что дух скоромных блюд ему помстился — чай, не басурманин я. Богата Русь на свои дары, так что у нас и без мясца сыщется что в рот положить. Ну а медок хмельной и святые книги не воспрещают.
Боярин перевел дыхание. Кажется, закуски будут поданы к столу не очень острые. Во всяком случае, отточенная сабельная сталь в их число вроде бы не войдет. И он уже куда более смело напомнил:
— А как обговаривать, ежели его благословение токмо опосля привезенной печати можно получить, не ранее, а коли она у тебя в Рязани, то выходит… — И, не договорив, развел руками, давая понять, что сейчас нет смысла о чем-либо договариваться.
Правда, поддержки своему упрямству он не получил даже со стороны купцов, не говоря уж о старшинах ремесленного люда, которые, оживившись и не глядя на боярина, принялись вновь рассаживаться по своим местам. Надо сказать, что делали они это куда охотнее, чем вылезали из-за столов. Во всяком случае, быстрее.
— А ничего не выходит, — резонно возразил Константин, — потому как благословить можно лишь то, что мы с вами составим да подпишем, а у нас покамест ничего и не готово, вот и давайте этим займемся. Правда, времени у нас до пира осталось немного, но ведь и ряд-то почти готов, верно?
— Как… готов? — опешил боярин.
— А так, — улыбнулся Константин. — Последний раз вы его с кем заключали — с Юрием?
— Ему не до того было — спешил он больно, — смущенно пояснил Еремей Глебович, не став расшифровывать, что торопился новый владимирский князь под Коломну.
— Так оно еще лучше, — возликовал Константин и, вдруг моментально посерьезнев, проникновенно продолжил: — А ведь это не иначе как знак небес. Получается, что в грамотке даже имя прежнего князя менять ни к чему. Был Константин, и будет Константин. Ну а раз знак, стало быть, и мне тоже все ваши вольности надлежит оставить как они и были.
При этих словах принялись возвращаться на свои места даже наиболее стойкие из нерешительно застывших за спиной боярина. Еремей Глебович растерянно оглянулся — оказалось, он остался в одиночестве. Но он и тут не спасовал:
— Одначе мы ни о тысяцком, ни о посаднике еще и словом не обмолвились.
— А кто ж их имена в ряд включает? — удивился Константин. — А если через год-два кто-нибудь из них сменится, мне что же — заново ряд перезаключать?
Но тут боярин уперся не на шутку — вопрос о будущих властителях города слишком серьезный, чтобы он мог уступить сразу. Помнилось ему, как десять лет назад князь Всеволод Юрьевич своих владимирцев в Рязанском княжестве рассаживал. Изрядно крови они тогда из местных попили. А чего стесняться — чужие ведь. И чем все кончилось, Еремей Глебович тоже хорошо помнил. Вначале рязанцы по-тихому истреблять пришлых принялись, а услышав про то, князь Всеволод, собрав рать, вновь под Рязань пришел да, выведя всех жителей из града, запалить его приказал. Кто ведает, если ныне Константин на своих посадниках да тиунах настоит, все сызнова повторится, только с точностью до наоборот, и тогда уже не Рязани — Владимиру полыхать предстоит.
Но Константин и тут успел сработать на упреждение. Вообще-то Еремей Глебович опасался не понапрасну — Константин действительно планировал поставить кого-то из своих, хотя бы поначалу, но, раз с епископом все пошло вкривь и вкось, теперь самым главным стало для него иное — полностью изолировать владыку, начисто лишив его какой бы то ни было поддержки, а посему следовало уступить, хотя и не до конца.
— А вот о том, рязанский ли, владимирский ли, — мы в нашей грамотке вовсе указывать не станем, — заявил он и обвел рукой присутствующих. — Вот оно, вече владимирское, ибо собраны здесь вятшие из мужей городских. Отныне и вовеки право избирать посадника будет именно у него — о том и пропишем в грамотке. А уж кого оно захочет, того и изберет, и кто им станет — Стоята ли, — князь указал в сторону смущенно потупившегося купца, — Чурила ли, мне все едино.
Старшина древоделов озадаченно уставился на Константина, гадая, уж не послышалось ли ему свое имя. Он растерянно огляделся по сторонам, но, судя по устремленным на него взглядам соседей, оно и впрямь прозвучало из уст рязанского князя.
Еремей Глебович, недовольно покосившись на древодела, проворчал:
— Ну вятший вятшему рознь.
— Не рознь, — упрямо произнес Константин. — Каждый из вас, кто здесь собран, стольца посаднического достоин. И я в том ныне слово свое княжеское даю — любого, кого вы ни выберете, готов утвердить с радостью, ибо мне пока мало кто известен, а вы худого человечка, уверен, не присоветуете, чай, самим с ним после жить придется. За собой же одно право оставляю — снять его, но и то не по прихоти своей, а только если в чем-то провинится, и вины его при снятии обязуюсь в утайке не держать, но прилюдно огласить.
Константин посмотрел на владимирцев. Так, кажется, удовлетворены почти все присутствующие — вон как радостно закивали.
— Значит, по всему остальному никто не возражает? — подытожил он.
Поначалу все молчали, но спустя несколько секунд послышались робкие одобрительные голоса:
— Все правильно, чего там.
— Нам лишнего не надобно.
— Пущай по-прежнему, по старине.
Рязанский князь сдержанно улыбнулся и перевел взгляд на боярина, продолжавшего в растерянности стоять на самой середине между двумя продольно вытянутыми столами. Что ж, теперь можно вышибать из-под епископа последнюю опору, чтобы он вообще завис в воздухе.
— А чтоб доказать, что мое слово с делом не расходится, — громко объявил он, неспешно направляясь к Еремею Глебовичу, — мыслю, первого из посадников надлежит избрать прямо тут и сейчас. А то и впрямь не дело, чтоб город без головы оставался, пускай и на несколько дней. Да и нельзя нам надолго затягивать — у меня нюх не столь острый, как у вашего владыки, но и я чую, как блюда к пиру доспевают, потому надо поторопиться. К тому же и человек достойный имеется. А уж первое словцо за него дозвольте мне, как князю, сказать.
Сидевшие за столами владимирцы оживились, загомонили, но спустя каких-то полминуты все вновь притихли — любопытно, чье же имя назовет князь. Меж тем рука Константина покровительственно опустилась на боярское плечо. Слегка приобняв Еремея Глебовича, Константин обратился к присутствующим:
— Кого князь Юрий Всеволодович за себя оставил, дабы град берег? Правильно, Еремея Глебовича. Управился он?
И вновь гомон, но одобрительный.
— А кто не убоялся смелое словцо в защиту малолетнего княжича молвить, о судьбе его будущей узнать, хотя перед ним не просто князь стоял, но враг отца этого дитяти? Сызнова Еремей Глебович. Да что там долго перечислять — вроде бы всем хорош боярин. А теперь слово за вами, вятшие мужи владимирские. Я ведь говорил — покамест худо вас знаю, может, в чем и ошибаюсь, так что если кто против — встань и назови причину.
— Да чего там! — После небольшой паузы поднялся со своего места старшина ковалей Бучило. — Муж честен. Сколь мне заказов ни приносил, за все платил сполна. Торговался, правда, нещадно…
— Дак я, — заикнулся было боярин, но княжеская рука на миг столь сильно стиснула его плечо, что он, охнув, невольно умолк.
— А с вами не торговаться — без последних портов останешься, — усмехнулся Константин и, перекрикивая раздавшийся смех, добавил: — Вот если б ты сказал, что он платил не скупясь да на гривны не глядя, я бы сам боярина отверг, потому как посадник должен быть рачительным. А если он свое добро не бережет, то о княжеском и вовсе речи быть не может.
Еремей Глебович благодарно посмотрел на князя.
— Что, больше нечего против сказать? — осведомился Константин.
— Годится боярин в посадники, — подал голос старшина кожемяк.
— Достоин, — кивнул Чурила.
— Люб он нам, — послышался степенный бас купца Стояты.
— Э-э-э нет, — возразил Константин. — Солидные мужи, а кричите ровно дети — не дело. Тут серьезный вопрос решается, так не будем же мы полагаться на тех, у кого глотка здоровее. Надо, чтоб по-честному было да по справедливости, как у нас на Рязани. Значит, так: кто за то, чтоб избрать боярина Еремея Глебовича посадником во Владимире, поднимите руку вверх.
Все переглянулись. Руки подняли не сразу, словно чего-то опасались. Кто-то робко поинтересовался, десницу вздымать али шуйцу.
— Любую, — мягко пояснил Константин и, окинув взглядом голосующих, удовлетворенно кивнул. — Вот теперь вижу, что единогласно. Что ж, надо и мне свое княжеское слово держать. Коли так порешили вятшие мужи-владимирцы, стало быть, я их выбор утверждаю.
Он еще крепче приобнял смущенного боярина, ухитрившись одновременно незаметно подмигнуть и кивнуть одному из стоящих на входе дружинников, давая понять, что пора вносить блюда к пиршеству, и шутливо заметил Еремею Глебовичу: