Во-первых, у церкви полностью забрали право судить мирян за проступки и преступления против веры и нравственности, что лишало епархию немалых доходов в виде пошлин, ибо отныне дела по святотатству, еретичеству, волшебству перешли к княжеским судьям, а про языческие моления и вовсе было сказано: «Всяк да верует яко ему любо». Нет, служителям церкви не запрещалось вызывать к себе для отеческого увещевания какого-либо христианина и увещевать его, но наказать они его могли лишь наложением епитимии да запретом на причастие. А вот денежные штрафы и тем паче заключения в покаянные кельи и монастырские подвалы строго-настрого воспрещались. Внизу указа имелась и княжеская приписка: «Негоже насилием исправлять впадающих во грех, ибо сие дело совести человека и токмо, а потому «Русской правде» неподсудно и кары, кои в ней перечислены, применять к нему негоже».
Уже одно это было что-то с чем-то, а ведь имелось еще и во-вторых — теперь в ряде случаев, если дело касалось изнасилований, воровства, грабежа и убийства, духовные лица тоже подлежали не церковному, но княжескому суду. Неважно, что таковых преступников среди особ духовного звания пока не имелось, — главное принцип. Не должен князь судить монаха или священника, что бы тот ни сотворил. Сказано: «Богу богово, а кесарю кесарево». Суд над духовными лицами, как было заведено на Руси князем Владимиром, — богово, и кесаревым ему не бывать!
Епископ был не стар годами, а на подъем и вовсе легок. Уже через день рано утром ладья с Симоном и несколькими служками отчаливала от речной пристани. Нужно было спешить и успеть до первых зимних морозов, пока реки еще не встали. Тогда придется дожидаться зимнего первопутка, и путь до Киева и обратно может занять все время до весны. Симон же рассчитывал по первому снегу вернуться в свою епархию.
А едва он уехал, как на следующий день, аккурат в самый полдень, во исполнение все того же княжеского указа о церковных судах молчаливые рязанские дружинники, предъявив грамотку Константина, распахнули настежь двери всех темниц, которые самими монахами стыдливо именовались кельями.
Напрасно особо ретивые из епископских служек выражали свои гневные протесты, утверждая, что имущество церкви не может быть подвластно князю. Руководивший всеми чернец Пимен в ответ на это изумленно поднял вверх брови и нахально заявил в ответ, что князь ничего из вещей брать вовсе и не собирается. Люди же, кои сидят по этим узилищам, бессловесным имуществом никоим образом быть не могут. Или владыка Симон их тоже за бессловесных скотов считает? Ах нет, ну тогда… И один за другим наружу из епископских темниц извлекались несчастные, изнеможенные, оборванные, полуслепые люди, вся вина которых зачастую состояла лишь в паре-тройке неосторожно сказанных слов.
Но тут ведь смотря каких слов и против кого они произнесены. Если бы против князя — одно, да пускай и против бога — еще куда ни шло, но против служителей церкви Христовой!.. За такое надо карать нещадно, дабы другим стало неповадно. И кому какое дело, что эти слова вырвались у человека после того, как дюжие монахи в счет недоимок прошлых лет вывели у него со двора последнюю коровенку, не побрезговали ледащей лошаденкой и из всей домашней живности оставили лишь двух куриц. Да и их-то не забрали вовсе не по душевной доброте, а потому, что тучным божьим служителям с объемистыми черевами было затруднительно гоняться за шустрыми птицами.
Стоило же хозяину сказать о них все, что те заслужили неустанными стараниями и заботами об имуществе ближнего своего, как его незамедлительно обвиняли в еретичестве, и через пару дней двери церковной тюрьмы наглухо закрывались за очередным несчастным. И благо для смерда, если она была монастырская. О своем «говорящем» имуществе простые монахи заботились чуть лучше, нежели глава Владимиро-Суздальской епархии преподобный владыка Симон.
Если бы епископ по каким-либо причинам вернулся с полдороги, то навряд в те дни ему поздоровилось бы. Трудно сказать, сумели бы ратники князя Константина удержать народ от самосуда над своим духовным владыкой. Проще ответить на вопрос — попытались бы они вообще встать на его защиту или же, что скорее всего, сделали вид, что у них и без того княжеских поручений невпроворот.
Точно такие же угрюмые дружинники, которые остались в городе после отъезда князя, всего за неделю с небольшим перешерстили все монастыри. В общей сложности из узилищ было извлечено около двухсот человек.
Сам же Константин был к тому времени далеко от этих мест — под Ростовом Великим.
И в заступу княжичей-младеней такоже никто гласа свово не подаша, окромя епископа Воладимирской, Суздальской, Юрьевской и Тарусской епархии Симона, кой оттого великую остуду получил от Константина и бысть оным князем изобижен и поруган всяко.
И было о ту пору церквям христианским поругание всякое, а монастырям и людям божиим — ущемление великое.
Князь же, диаволом научаемый, из келий и затворов еретиков злокозненных за мзду выпускаша, дабы они слово божие неладно везде рекли к умалению славы и величия церкви православной, гнусные поклепы возводя на оную.
Егда же победиша князей владимирских и муромских, то Константин и грады их взяша под свою длань по уговору ранее. К люду же градскому рек с вежеством: «Не воевати хощу с вами, не грабити, но оберег вам дам всем и защиту».
И люд оный, главу склоняя, нового князя славил, ибо он не с мечом пришед, но с миром.
Захват всех городов Владимиро-Суздальского княжества был практически мирным и бескровным. Сопротивляться было просто некому — воины-дружинники полегли под Коломной.
Судьба малолетних княжичей — трех Константиновичей и одного Юрьевича — мало кого волновала. Только один епископ Суздальской, Владимирской, Юрьевской и Тарусской епархии Симон возвысил свой голос в защиту малолетних детей — трех Константиновичей и одного Юрьевича, за что и пострадал, попав в опалу у Константина. Попытка Симона отстоять их права у митрополита Киевского Матфея тоже не увенчалась успехом.
Но к доводам епископа, к которому, по всей видимости, присоединился митрополит, рязанский князь все-таки прислушался и не сделал княжичей изгоями, как, очевидно, планировал поначалу, но вместо того утвердил за ними южное Переяславское княжество, которое Константиновичам выделил еще Юрий Всеволодович.
Что же касается знаменитого указа Константина о монастырях, по которому божьи люди отныне и навсегда лишались сел с крестьянами и исключительных прав на другие угодья, принадлежавшие им ранее, то опять-таки при всей своей набожности князь просто не мог поступить иначе. Будь это другие, более спокойные годы, и я более чем уверен, что Константин никогда бы так не поступил. Более того, он дополнительно одарил бы епархию, пусть и не всю, но хотя бы столичные монастыри и наиболее видные храмы при крупных городах. Однако время великих перемен требовало великих расходов, а где взять средства?
То же самое касается так называемых еретиков, которых Константин, не исключено, что действительно самовольно, выпускал из узилищ, но не бескорыстно, а за определенный выкуп. Причина все та же — срочная нужда в серебре. Кстати, вполне вероятно, что умный князь щедро делился частью выкупа с церковью. Я выдвигаю это предположение, ибо практически никто из епископов, за исключением того же Симона, не протестовал против такого грубого попрания Константином прав церкви.
Глава 10И готово, да бестолково
Порою мы ленимся и, видя, что кому-то пришлось по нраву наше блюдо, с готовностью предлагаем опробовать его другому, забывая про разницу во вкусах — что годится одному, от того могут с негодованием отвернуться прочие.
Городу, который открылся взору рязанского князя, было уже почти четыреста лет, а может, и больше — кто знает. Во всяком случае, Киевской Руси еще и в помине не было, когда он появился. Маленький, с аккуратными деревянными укрепленьицами, тихонечко встал он на низменном западном берегу озера Неро. Да и не славяне его поставили — меряне, кои доводились сродни мещере да муроме с мордвой, а не радимичам с вятичами.
Однако как бы то ни было, а за град им спасибо.
Позже, когда по Руси уже разбрелись потомки Владимира Святославовича Киевского, Борис — любимый его сын — был прислан отцом в те места. Он-то и приступил к созданию настоящего кремника. Приступил, да не закончил — погиб от рук Святополка Окаянного. Добротные укрепления появились намного позже, при еще одном Владимире, основателе рода Мономашичей. Но даже это теперь — старина глубокая.
Зато ныне Ростов славен на всю Русь. Пускай град Новгород Великий кичится своим богатством, град Владимир бахвалится своими умельцами, которые для тебя что угодно откуют, пошьют, выстроят и изукрасят. А призадуматься ежели — это все суета сует.
У Ростова иная гордость. В нем теперь средоточие русского духа. На юго-западной Руси Киев, а на северо-восточной он. Оттого и появилось в названии города дополнительное словцо — Великий. Чего стоит одна вифлиотика, которую ныне покойный Константин Всеволодович собирал всю свою недолгую жизнь. Более тысячи томов в ней, среди коих и древние рукописи, и различные свитки, но главное, что три четверти собранного, никак не меньше, благодаря неустанным трудам монахов и переписчиков переведены на русский язык. Для истинного книгочея здесь настоящий эдем. Иной бы весь век отсюда не выходил, наслаждаясь истинным богатством, и все читал бы да перечитывал, впитывая мудрость веков.