Он у прочих ратников в самых набольших ходил и среди всех четырех сотников первейшим считался. Выучкой да ратным умением и остальных бог не обидел, но у Поповича еще и ума палата. Шутка ли — самому покойному Константину в беседах редко когда уступал. И о чем бы речь ни заходила: об устроении земель, о душе и боге, о святости и древнем благочинии — на все у него свое мнение имелось; думал человек, смекал. Да и собеседника своего выслушивал внимательно и, коль его доводы казались ему убедительными, на своем не стоял уперевшись, принимал иное.
— Это верно, — не стал спорить Коловрат. — Я так мыслю, что завтра поутру получу отказ от ростовских бояр — уж очень они ныне осмелели, за вашими спинами прячась. Выходит, мне в Ростове больше делать нечего, вот и поехали к нам. Там обо всем и переговорим.
Попович оглянулся на остальных. Те в ответ согласно кивнули.
— Негоже мне одному за всех решать будет, — произнес он веско.
— А я не одного тебя — всех приглашаю. Или ты думаешь, что у князя Константина медов хмельных не хватит? А коль опаска имеется, могу из своих людей кого угодно в залог оставить, а хотите — сам с вами побуду.
Попович еще раз оглянулся, задумчиво почесал в затылке и решительно тряхнул кудрями.
— Быть по сему. Вчетвером и поедем. А залог… Если б ты его не предложил — мы б его сами с тебя затребовали, ну а коль ты опаски не имеешь, то и нам бояться зазорно.
Наутро все вышло примерно так, как и предполагал Евпатий.
— Осилит твой князь наши стены — быть по его воле, — заявил от имени всех прочих Олима Кудинович. — А нет — иной разговор поведем. — И он лукаво развел руками.
— Так ведь если осилит, то и он инако говорить станет, — заметил Коловрат, но спорить не стал.
Сотники дружинников присоединились к отъезжающему посольству у городских стен. Спесь и тут сослужила боярам худую службу — не стали они сопровождать послов до ворот, кичась своей солидностью да важностью. А уж когда узнали, что вместе с Коловратом выехали за ворота Александр Попович, а с ним еще три сотника, сделать при всем желании ничего бы не сумели, поздно.
В шатре помимо князя из рязанцев остались Евпатий, воевода Вячеслав и дружинник на выходе у полога. Получалось поровну — четыре на четыре.
— Не боязно тебе вот так с нами оставаться? — хитро прищурился Лисуня на князя. — Или думаешь, что одолеть сможешь, ежели что?
Этот тоже в набольших хаживал. После Поповича он следующим считался. Умом был не так велик, как Александр, чтоб беседы заумные вести, зато хитер и осторожен за пятерых. Потому и прозвище имел соответствующее.
— Бояться — значит ни в честь вашу, ни в совесть не верить, — спокойно ответил Константин. — Да и не принято гостей с мечом в руках встречать, если они с добром пришли. Сам же первым нападать на вас тем паче не собираюсь.
Смешался Лисуня, остальные же сотники ответ князя дружными кивками одобрили и уселись за стол. Первые две чаши осушили, особо не разговаривая — спешить-то некуда. Опять-таки в таких делах в проигрыше тот, кто первым о деле говорить начинает. Это они тоже хорошо знали, а потому все больше князя слушали. Тот их ожиданий не обманул — говорил много, да все гладко так, умно, рассудительно.
— Ты вот все о единстве Руси сказываешь, — не выдержал наконец Попович. — Но коль Рязань стольным градом будет, то Киев, получается, побоку? Хорошо ли старину рушить?
Ответить Константин не успел. За него это сделал еще один сотник — Добрыня.
— А почему бы и не Рязань? — горячо возмутился он.
Вступился Добрыня, потому что сам был родом из тех краев. Селище его родное лежало западнее Пронска, там, где извилистая Ранова впадает в Проню. Междоусобье княжеское ему осточертело еще раньше, чем Поповичу, потому он и ушел к Константину в Ростов, очень удачно попав — аккурат за месяц до Липицы. А уж в знаменитой битве так отличился, что ростовский князь самолично надел на него узорчатый пояс, шитый золоченой ниткой и весь переливающийся от нарядных бляшек. Потому и прозвали Добрыню Золотым Поясом. Силушку он имел от бога, но во зло ее не употреблял.
— Не о том речь, чей град лучше. Да и нельзя их сравнивать. Всякому человеку свой родной уголок милее будет, чем прочие, — примирительно заметил Нефедий Дикун.
Этот тоже окским был, из Ростиславля. Но хоть и лестно было сотнику, что рязанский князь ныне под Ростовом стоит, понимал он, что и впрямь не имеет особого значения, чей град наверху будет. Тут иное важней — сумеет Рязань вкруг себя всю Русь соединить али как?
— И как угадать, да чтоб не ошибиться? — осведомился Попович.
Вопрос его вроде бы Дикуну адресовался, но смотрел он в это время на князя.
— А угадать легко, — многозначительно улыбнулся Константин. — Никто из вас не задумывался, что святыня, коя ныне на Рязани объявилась, неспроста именно там оказалась? Может, это и есть знак небес, гласящий, что именно Рязани господь повелел вкруг себя Русь сбирать. — И предложил Коловрату: — Расскажи, Евпатий, как оно все было.
— Может, ты сам, княже? — возразил тот. — Невместно мне сказывать, когда не я ее…
— Неважно, — перебил князь. — Так оно, может, и лучше. Не зря говорится, что со стороны видней. Сказывай.
— Ну-ну, послушаем, — первым выказал интерес простодушный Добрыня.
Он вообще любил разные занятные истории, пусть даже и сказочные. А уж ту, которая взаправду приключилась, да не где-нибудь, а совсем рядом, почитай на родине, и вовсе грех не выслушать.
Рассказывать Евпатий умел хорошо. Не зря Константин лучшими своими послами считал именно его и старого Хвоща.
Правда, излагал Коловрат лишь то, что сам знал о появлении на Рязани частицы того самого креста, на котором распяли Христа. Но тут самое главное — вдохновение, а им Евпатий обладал в полной мере.
Константин молчал, хотя мог бы рассказать намного больше, причем о том, о чем никто и не догадывался. Он вспомнил тот майский день — солнечный и яркий, когда ему впервые пришла в голову идея надуть киевского митрополита. Дело в том, что уже давно надо было отправлять в Киев церковную десятину, а отправлять-то как раз и нечего. Все серебро он уже давным-давно истратил. Правда, вместо него в княжестве чуть ли не в каждом втором крупном селище появились школы, то есть истратил-то он гривны на богоугодное дело, но почему-то Константину казалось, что у митрополита на все это будет иная точка зрения.
Тогда-то он и придумал некий фокус. Нашел под Рязанью лачугу подревнее и как-то раз незаметно от всех… Словом, уже через день две щепки, которые князь назвал частицами креста господня, были отправлены им в Киев вместе с грамоткой. В ней Константин красочно описал, как купил их у своего шурина — половецкого хана Данилы Кобяковича, вбухав в эту покупку не только всю церковную десятину, но еще и кучу своих гривен. Хану же они достались от одного православного монаха, шедшего из Константинополя к святым местам, но по пути тяжело заболевшего. Уже умирая, он увидел золотой крест на груди Данилы Кобяковича, поведал ему все и передал святыни. Для вящей правдоподобности Константин отписал, что частиц было три, но одну из них он намерен оставить у себя в Успенском соборе.
И все прошло тихо и гладко, если не считать того, что через полтора месяца от киевского митрополита пришла особая грамотка, в которой старый Матфей благодарил рязанского князя за столь благостный и щедрый подарок и прощал неуплату десятины.
Казалось бы, все замечательно. Но тут умер рязанский епископ Арсений, на место которого Константин назначил отца Николая. Теперь ему предстояло ехать в Киев на утверждение, а затем в Никею — для возведения в сан.
Разумеется, о жульничестве князя священник был ни сном ни духом. Как половчее сказать ему обо всем, Константин не знал. Сказать же было нужно, потому что в Киеве митрополит непременно заведет речь о святынях, и будет весьма подозрительно, что в самой Рязани о них не знает даже будущий глава всей епархии. Князь оттягивал признание сколько мог. Лишь когда наступил последний день перед отъездом отца Николая, Константин понял, что дальнейшее промедление невозможно…
Глава 11Так рождаются реликвии
Лучше быть счастливым от заблуждения, нежели несчастным от истины.
С самого утра на пристани полным ходом шла погрузка в ладьи, предназначенные для предстоящего путешествия в Киев. Грузили снедь и все прочее, чтобы в дороге не испытывать никакой нужды — последнее дело, когда хоть в чем-то надо одалживаться. Конечно, всякое в пути бывает, но на то ты и рачительный хозяин, чтобы предусмотреть все случайности, а не трясти попусту гривнами, которые пригодятся и за морем.
Отец Николай лично контролировал процесс, а в уме между тем напряженно прокручивал предстоящий разговор с князем. Последний, нет, теперь уже самый последний перед дальней дорожкой.
— Охохонюшки, — вздохнул он тяжело, обмысливая что да как.
Предстоящее путешествие его, честно признаться, порядком страшило. Пугали его не какие-то опасности или трудности. Отнюдь нет. Тут уж как господь повелит, так оно и будет. Но уж больно медленный ход у нынешнего транспорта. Пока он доберется до Киева, и то сколько воды убежит. А ведь от него до Константинополя еще плыть и плыть. Да и он — не конечный пункт, ибо далее надо в Никею. О том, сколько времени займет поставление в сан и выполнение княжеского поручения, ему не хотелось думать вообще. Да и обратно путь изрядный.
Не за себя переживал будущий епископ — за друзей, которые оставались на Руси. Вроде бы и осторожен князь, не вертопрах какой-нибудь, с умом все делает, а все-таки тревожно. Не сотворилось бы здесь за время его отсутствия чего-нибудь эдакого, что потом поправить, как ни старайся, уже не получится.
Опять же соседи треклятые, прости господи. Ведь ежели не сегодня, так завтра-то уж непременно Ярослав на Рязань посягнет… Надо было бы Константину направить к Юрию, братцу его, какое-нибудь посольство, хотя, с другой стороны, тут, пожалуй, князь прав — проку навряд ли можно ожидать. Три брата у них под Коломной полегли от руки рязанского князя. Такого тут не прощают.