Значит, война. А он, отец Николай, вместо того чтобы, скажем, вдохновлять воев, кои за Рязань милую да за князя своего ратиться пойдут, невесть где болтаться будет. Вот и размышлял священник, как бы половчее сказать Константину, что надо погодить с отъездом, пока здесь все окончательно не утрясется. Разговор на эту тему он затевал и раньше, но всякий раз князь нетерпеливо отмахивался, перебивал его на полуслове и чуть ли не на пальцах пояснял, что если отец Николай выедет именно теперь, в погожий сентябрь, то до зимы запросто может добраться до Никеи, а значит, успеет вернуться к лету. Но стоит ему подождать хотя бы с месяц — и отплыть из Киева получится не ранее следующего года. Вернуться же тогда новопоставленному рязанскому епископу удастся не ранее глубокой осени, а то и позже. То есть один месяц задержки сейчас грозил обернуться целым лишним годом в пути. Такая вот выходила арифметика.
Все это отец Николай прекрасно понимал, с доводами княжескими соглашался, но разумом. Чувство же того, что Константин удаляет его куда подальше за пределы княжества, благо что имелся не просто удобный, а шикарный повод, но удаляет только для того, чтобы уберечь на все тревожное время, по-прежнему не покидало священника. Да что там чувство — самая настоящая уверенность.
Для себя самого он уже давно решил, что лучше лишний год провести в дороге, чем уехать именно теперь, когда опасность черной свинцовой тучей уже нависла над его друзьями и вот-вот разразится. Ох и страшной будет эта гроза, где вместо проливного дождя — лавина вражеских всадников, вместо грома и молний — мечи и стрелы, и повсюду кровь, кровь, кровь…
Отец Николай, конечно, не громоотвод, но, глядишь, кое-что из тягот сумел бы принять на свои плечи. Опять же иногда умное слово стоит куда дороже, чем сотня дружинников, а если оно примирительное, то как знать, сколько жизней удастся с его помощью сохранить. Крепко священник в силу слова верил, потому и любил он больше всего чарующее, загадочное начало Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»[43].
Умом он опять-таки понимал, что иные из спасенных этим словом проживут весьма недолго, лет пять от силы, то есть дотянут лишь до Калки, а то и вовсе погибнут еще раньше, и все же, и все же…
Едва Константин пришел на пристань, как священник переспросил его еще раз. Мол, как бы ему погодить с отъездом.
— Говорили уже о том, а ты снова за свое, — устало попрекнул в ответ князь. — Ты лучше о другом послушай. Я еще раньше тебе хотел рассказать, да все как-то забывал, пустяком считал, но тебе, прежде чем к митрополиту ехать, знать о том надо…
Константин вздохнул, прикидывая, как лучше начать. Шалость с тремя несчастными щепками, казавшаяся поначалу совсем пустячной, ему уже давно таковой не представлялась. А уж о том, что скажет отец Николай, узнав о столь бессовестном обмане духовного владыки всея Руси, князю и думать не хотелось.
Да и вообще, согласится ли священник при всей его чуть ли не маниакальной честности покрывать кощунственный княжеский обман? Ведь почему сам Константин пошел на него? Да потому, что не верил он в то, что до времен Средневековья, а это без малого двенадцать веков, дошла хоть одна малюсенькая стружечка от того самого креста, на котором распяли Христа. Следовательно, с его точки зрения, всем тем деревянным обломкам, большим и не очень, что во множестве хранились по церквям, соборам, костелам и монастырям, была ровно такая же цена, как и его щепкам.
Но так думает Константин, а вот отец Николай, вне всякого сомнения, посмотрит на аферу князя совершенно иначе.
Но сказать было надо. Князь чуточку помедлил, собираясь с духом и всматриваясь в лицо священника.
«Согласится или нет? — напряженно размышлял князь. — И как бы все это половчее подать, чтобы он скандал до небес не поднял?»
Слегка успокаивало князя одно — версия появления этих щепок в Рязани была выдумана вполне правдоподобная, и если отец Николай, пусть и скрепя сердце, пойдет на обман, то особо врать и выкручиваться ему не придется.
— Я киевскому митрополиту, — неуверенно начал князь, — две щепки, нет, не так, две частицы от креста господня отправил нарочным.
— Что ты отправил?! — ушам своим не поверил отец Николай.
Его можно было понять. Звучало это примерно так же, как если бы к самому князю подошел сын Святослав и сказал, что он это… ну Париж с Лондоном, а заодно и Багдад с Константинополем на днях подарил черниговцам.
— Ну от креста, — промямлил Константин, потупив глаза и боясь взглянуть на изумленного донельзя священника.
— Да где же ты взял такую святыню?! — недоверчиво переспросил тот.
— Я митрополиту все написал, как дело было. Монах шел, из Константинополя возвращаясь. Он прослышал, что крестоносцы некоторые святыни из особо чтимых собрались на Запад увезти, и, чтобы они в нечестивые руки не попали, он их и выкрал прямо из Святой Софии. Нес их в святые места, в Киево-Печерскую лавру, по пути же занемог в половецких степях, там и помер. А перед кончиной хану, у которого крест на груди увидел, все и рассказал — как да что. Хан же этот был моим шурином, Данилой Кобяковичем. Вот у него я их и выкупил. Их три поначалу было, но одну я у себя в Рязани оставил…
После изложения своей версии Константин хотел было продолжить и объяснить, как оно все было на самом деле, открыв подлинное происхождение трех злополучных щепок, но просто не успел.
— Где она?! — завопил священник.
— У меня в кабинете лежит, в шкафчике, — опешил от такого напора князь, но в глаза собеседнику по-прежнему не смотрел.
— Совсем очумел! — всплеснул руками отец Николай. — Святыню в шкафчик запихать, ровно щепку простую! Ты бы ее еще под кровать себе засунул! Ну от Михал Юрьича, изобретателя нашего, и не такого ожидать можно было, но от тебя, княже!..
— Да я… — Князь хотел уже выпалить, что никакая она не частица, но священник и слова не давал вымолвить:
— Это ж всем святыням святыня — понимать надобно. Ей же и праздничный въезд организовать требуется. Ай, ладно, — бесшабашно махнул он рукой. — Подождет пару дней наш митрополит, не беда. А я сам всем займусь. Чтоб торжественно все прошло.
— Прости, отче, но я… — сокрушенно вздохнул Константин и был снова незамедлительно перебит.
— Бог простит, а впредь такого не делай, — наставительно заметил отец Николай. — Хотя что это я… — Он стыдливо хихикнул в кулак. — Нешто такая великая удача дважды подряд улыбнется. Ну да ладно. Пойдем, пойдем, — заторопился он, увлекая за собой Константина. — Немедля святыню извлечь надобно. Я ею самолично полюбоваться хочу. Ишь чего удумал, — бормотал он на ходу. — В шкафчик запихать, будто деревяшку простую.
Идти от пристани до терема было не так уж и близко, и времени князю вполне хватило бы, чтоб сознаться. Но как это сделать, когда священник, летевший на всех парусах на предстоящую встречу со святыней, практически не давал и слова вымолвить. Нет, Константин честно пытался, но…
— А ты когда же ее выкупил-то? — на ходу поинтересовался отец Николай.
— В конце весны еще, — смущенно ответил князь. — Но я…
— И до сих пор молчал?! — ужаснулся тот. — Мог бы, по крайности, мне сказать или хоть шепнуть. Да и вообще, не пойму я, чего тут таиться-то?
— Да я хотел, — промямлил Константин. — А тут все как-то дела, дела… Ты уж извини меня, что я так поступил. Я же как лучше…
Решимость рассказать все как есть таяла с каждой минутой, но князь еще честно пытался сознаться. Пытался, но не успевал.
— За что извинять-то? — искренне удивился священник, снова перебивая князя. — За то, что не все три отправил, а оставил одну? Вот чудак! Да я бы сам на твоем месте две оставил, чтоб в Рязани их больше, чем в Киеве, было, вот!
— Так если бы они… — еще пытался что-то пояснить Константин.
— Не-эт, тут ты явно поторопился, — совершенно не слушая его, бормотал отец Николай.
— Понимаешь, отче, я все ломал голову, как за десятину оправдаться, которой нет, и взять ее неоткуда, ну и…
— Да ладно уж тебе, — отмахнулся на ходу священник. — Содеянного не вернуть. Сам вижу, что жалко тебе. Конечно, в каждый храм по одной и вовсе славно было бы, но и одна — тоже здорово! Шутка ли — частица креста господня! Это же… — Отец Николай притормозил и, не в силах выразить переполнявшие его чувства словами, безмолвно поднял руки в молитвенном экстазе.
Впрочем, длилось это недолго, и через пару секунд он продолжил свое стремительное движение, продолжая тащить за собой князя, который лепетал на ходу:
— Я и подумал, дай, мол, отправлю. А одну оставил, чтоб вера была…
— Да уж, вера будет о-го-го, — откликнулся священник, краем уха уловивший последнюю фразу своего спутника. — Народ теперь валом в храм пойдет. Это ж здорово-то как — нигде нет, ни во Владимире, ни в Суздале, ни в Ростове, ни в Новгороде Великом, а у нас имеется! А монаха-то как звали? — перескочил вдруг он.
— Какого? — не понял поначалу князь.
— Ну того, который скончался по дороге, — пояснил священник.
Это был очень хороший момент. Оставалось ответить, что не было никакого монаха, и вообще он все от начала и до конца выдумал. Константин так и сказал бы, но эта идея пришла ему в голову слишком поздно. Вместо этого он ляпнул:
— Феофан или Феогност. А я хотел тебе сказать, отче, что…
— После, после, — нетерпеливо отмахнулся священник, то и дело переходя с быстрого шага на легкую трусцу и не выпуская рукава ферязи Константина.
Вот так, чуть ли не волоком, и дотянул он князя до малой гридницы, нетерпеливо подтолкнув к шкафчику со словами:
— Извлекай с богом.
Константин нехотя достал из самого верхнего отделения злополучную щепку и протянул отцу Николаю.
— Дерево как дерево, — попытался он в очередной раз начать свое саморазоблачение.
Какое там!
— Да ты что ж ее так грубо хватаешь?! Так и залапать недолго, — запричитал священник.