Князь очнулся от воспоминаний и посмотрел на сотников, завороженных увлекательным сказом рязанского боярина.
— И вот с того самого времени она у нас в храме Бориса и Глеба и хранится, — вдохновенно вещал Коловрат, уже заканчивая. — Но не просто хранится, а еще и всемерно помогает. Сами посудите: орда половецкая ни с того ни с сего взяла да назад в степи подалась — это как? Да и под Коломной у Юрия с Ярославом воев вдесятеро супротив нашего было, а кто победил? То-то и оно, — завершил он многозначительно.
В тот вечер между ростовскими дружинниками и рязанским князем было еще много чего говорено, и трудно сказать, насколько сильно история с частицей креста господня повлияла на окончательное решение Александра Поповича, Лисуни, Добрыни и Нефедия Дикуна, но, вне всяких сомнений, какую-то роль она сыграла, и, пожалуй, немалую.
Словом, на следующий день ближе к полудню Ростов открыл ворота для рязанского воинства. А куда было деваться боярам, если еще рано утром все четыре сотника объявили им, что отныне они переходят на службу к Константину, а вместе с ними и прочие дружинники, а потому пусть на городские стены бояре ставят других ратников.
В ответ на упреки о предательстве они возразили, что ряд с городом не подписывали, а защищать Ростов хотели, потому что боялись, как бы ему худа от рязанцев не приключилось. Ныне же все они уверились, что зла от Константина ждать нечего. Опять же Рязань господь осенил благодатью с небес, а это верный знак, что именно ей надлежит объединить вкруг себя все русские грады.
Задерживаться в Ростове Константин не собирался, учитывая, что впереди еще Переяславль-Залесский, которым тоже желательно овладеть до наступления осенней распутицы. Однако, невзирая на спешку, он изыскал часок-другой, чтобы поговорить о том о сем с княгиней Агафьей Мстиславной, вдовой умершего тезки.
Он обнадежил ее, что повеление Юрия Всеволодовича отменять не собирается и отбирать у ее малолетних сынов Переяславское княжество не станет, а заодно наказал, что, если киевский или черниговский князья покусятся на их владения, немедленно слать весточку в Рязань. Получив ее, Константин найдет способ убедить наглецов, что не стоит посягать на наследство малолетних сирот. А чтобы у ее новых соседей и мыслей таких не возникало, пообещал, что, едва покончит со всеми неотложными делами, непременно отпишет им всем. И не просто отпишет, но и намекнет, что горемычная вдова вовсе не так уж беззащитна, как это может кое-кому показаться. Авось этим посланием удастся развеять вредные иллюзии, если таковые возникнут.
Да и с выездом из Ростова он тоже не торопил. Наоборот, предложил задержаться, ибо не сегодня завтра вновь польют дожди, а потому ей куда проще дождаться первого снега, когда установится хороший санный путь. Но про клятву на иконах, которую они с ее покойным мужем дали друг другу, говорить не стал — ни к чему ей знать такое.
Нашел он и пару часов для общения с ее сыновьями. Те поначалу смотрели на Константина настороженно, но спустя полчаса воспринимали князя совершенно иначе — участие в играх, пусть и короткое, существенно помогло.
Обрадованная столь радушным отношением к себе и детям, вдова изъявила желание взять к себе маленького Всеволода вместе с сестрой Добравой и поухаживать за еле живым деверем Ярославом, который до сих пор продолжал упорно цепляться за жизнь. Настолько упорно, что рязанского князя это стало тревожить, и Константин недолго думая принял ее предложение, оказавшееся как нельзя кстати, отправив во Владимир распоряжение немедля перевезти детей Юрия и тяжелораненого в Ростов.
— Не боишься, что он по пути того, копыта откинет? — узнав о княжеском приказе, поинтересовался Вячеслав.
— Зато родственный уход. Это, знаешь ли, дорогого стоит, — преувеличенно бодрым и донельзя фальшивым голосом парировал Константин, но не выдержал, сорвался и в сердцах выпалил: — Сдается мне, что этот черт еще нас с тобою переживет.
Воевода невозмутимо пожал плечами, хотел было сказать что-то еще, но, внимательно посмотрев на друга, отделался понимающим кивком и резко сменил тему разговора:
— А может, лучше мне Переяславль-Залесский взять? Если узнают, что ты сам к нему идешь, — могут испугаться. Вдруг ты мстить вознамерился. Запрутся в городе и не откроют ворота. А ты пока по поволжским городкам прошвырнешься.
Константин задумался. Ну в самом деле — к чему он так рвется туда? Еще раз увидеть княгиню? Ну повидает он ее, и что? Только душу растравит, вот и все. Но отказаться от возможности встретиться с Ростиславой было выше его сил.
— Нет, — твердо ответил он. — Переяславль я брать буду. Есть у меня там… кой-какое дельце.
— Так ты что, и впрямь за Рязань мстить вознамерился? — неверно истолковал его слова воевода и, задумчиво почесав в затылке, неуверенно продолжил: — Ну-у если мыслить на перспективу, то, возможно, ты и прав. Типа чтоб другим неповадно было. Виноват, конечно, Ярослав, с которым ты сю-сю-сю, а не жители, но если действовать по-военному — разберусь как положено и накажу кого попало — тогда да, сойдет.
— Сдурел? — с укоризной посмотрел на друга Константин. — Никакой мести. Просто… — Он замялся, подыскивая оправдание своему настойчивому желанию ехать самому, но нашел подходящее объяснение. — Это ж столица княжества, хоть и удельного, так что мне и с этим городом тоже надо ряд заключить. Ну как во Владимире или в Ростове Великом.
— А-а-а, — облегченно протянул Вячеслав. — Тогда конечно. Удачи тебе, старина. Заодно и ростовчан опробуешь, если что.
Но том они и расстались.
Правда, из ростовских дружинников с Константином под Переяславль-Залесский поехали не все. Почти половина из них попросили у рязанского князя разрешения навестить его столицу, чтобы самолично узреть драгоценную святыню. Когда они высказали свое пожелание Константину, тот почему-то поперхнулся, некоторое время откашливался, но добро свое на эту поездку дал, всерьез задумавшись о том, что неплохо было бы обзавестись еще парочкой реликвий.
В голове его уже робко шевелились очередные скромные идейки, связанные с зубом Иоанна Предтечи, пальцем евангелиста Луки, волосами апостола Павла и другими «святынями». Если, к примеру, как следует проинструктировать одного дружинника из тех, кто отправится в очередной рейс за еретиками во Францию… у них все равно будет остановка в Константинополе, где и прикупить за умеренную цену, даже… даже если их там не окажется.
Оный князь Константин чистоту соблюдаша не токмо телом, но и самою душою. И бысть свет пред им сияющий, кой за праведность наградиша князя оного и вручиша ему дар велик — частицы креста господня. И бысть от святыни сей чудес без числа на земле Резанской и исцеленья разны люду во множестве.
В сказаниях по-разному говорится про первую и, пожалуй, самую драгоценную святыню, ставшую национальным достоянием и гордостью рязанских жителей. Я имею в виду бережно сохраненную до наших дней частицу креста господня.
Ученые вообще и историки в частности обязаны быть чрезвычайно объективны в своих суждениях, опираясь только на факты. Но, думается, читатель согласится со мной, что далеко не случайно именно в те суровые времена и именно в руки князя Константина Рязанского попала эта уникальная святыня. Лишь на первый поверхностный взгляд может показаться, что все произошло благодаря некой цепочке совпадений. Начальное звено в этой цепи — то, что ушедший из Студийского монастыря и унесший из храма Святой Софии бесценную реликвию монах Феогност (его имя в некоторых летописях указывается по-разному, но мы взяли наиболее распространенное) устремился именно на Русь.
Второе — он умер именно в стане шурина Константина — половецкого хана Данилы Кобяковича. Третье — рязанский князь, которому для его грандиозных замыслов вечно не хватало наличных средств, не поскупился и заплатил за святыни, по одним летописям, две или три, а по другим — и вовсе четыре ладьи, доверху груженных серебром и драгоценными камнями.
Бесспорно, источники преувеличивают. Но вот Владимиро-Пименовская летопись подробно описывает, сколько всего было в тех ладьях. Количество судов, правда, не указывается, но зато говорится, что в них находилось тридцать два кожаных мешка и в каждом лежало по двести пятьдесят рязанских гривен. Получается, что всего князь заплатил за святыни восемь тысяч гривен, или свыше полутора тонн серебра — колоссальная сумма.
Наконец, последнее звено так называемых случайностей. Константин не отправил в Киев, а оставил у себя в Рязани именно ту реликвию, на которой позже были обнаружены частицы крови самого Христа.
И еще одно. Обратите внимание на дату, когда эти реликвии появились в Рязани, — осень тысяча двести восемнадцатого года. Это время, когда во всем его княжестве нам более-менее известны семь-восемь городов, включая саму столицу. То есть до обретения святынь Рязань наряду с Муромом являлась подлинной украйной русских земель, будучи одним из слабых княжеств в военном отношении и одним из самых небольших по территории. А теперь я предлагаю читателю припомнить события последующих лет, многочисленных врагов княжества, удачу, так часто улыбавшуюся Константину, и призадуматься — смогла бы Рязань вообще уцелеть, если бы не…
На мой взгляд, тут далеко не простое совпадение. Скорее, эти частицы действительно стали неким символом небесной благодати, осенившей и самого князя, и все его потомство.
Глава 12Мы поздно встретились…
В поле дуб великий —
Разом рухнул главою!