Иной одежи на ней не видел и ее отец Мстислав Удатный, строго чтивший старину во всех ее проявлениях и убежденный в том, что вековые обычаи Руси всегда святы. Коли княгиня осталась вдовой и не имеет детей, ее дорога лежит в одном направлении — в монастырь. В том заключается ее святой долг и обязанность. Переубедить его в этом? Проще вычерпать ложкой Плещеево озеро.
Хотя как знать, может, она и попыталась бы — от отчаяния, от страха перед беспросветным мраком той грядущей жизни, которая ждала ее за суровыми монастырскими стенами. Но она не могла сделать и этой малости. Тут уж постарался князь Ярослав, вымучив, вынудив ее дать слово, что не пройдет и седмицы со дня его кончины, как она покинет Переяславль-Залесский. И дорога из города была тоже одна…
«Стало быть, монахиня Феодосия, — вздохнула она, но спохватилась. — В монашестве иное имя дают. Будешь ты теперь какая-нибудь Евлампия или того хуже. В Византии много чудных имен — приторных, слащавых, скользких и ничего не говорящих ни славянскому уму, ни женскому сердцу. Ну и пускай. Чего уж там. Видно, так господу угодно. Знать бы еще, за что или уж хотя бы зачем — все легче было бы».
Она вздохнула, очнулась от раздумий, легонько прикусила нижнюю губку, чтобы поскорее прийти в себя, и стала медленно спускаться вниз, в людскую. Это ведь на первый взгляд кажется, что семь дней — много, а начнешь собираться в дорогу, и они пролетят как единый миг.
…Ныне, спустя эти семь дней, Ростиславе оставалось исполнить последнее, что она для себя наметила, — проститься с городом и его жителями. Все горожане знали, сколько бед причинил их князь Рязани. И с ратью дважды выступал, и Гремиславу помогал с острожниками, когда тот сколачивал из них свою шайку. Опять-таки бронь, хорошие мечи, кони — всем переяславский князь снабдил бывшего дружинника.
Ярослав схитрил, ушел из жизни, а значит, и от грядущей расплаты. Но оставался его стольный город, которому предстояло испытать на себе то же, что пережили рязанцы несколькими месяцами ранее. Эвон что рассказывают беглецы — сжечь и солью посыпать. В чем другом, к примеру, на сколько частей разрубили тело князя, усомниться можно, но не в этом. Сожжет и посыплет. С него станется.
Но просто так покоряться неизбежному горожане не собирались. Помирать — так под гусли. Негоже, защищая отчий дом, не обнажить дедовского меча. Пусть их и немного, но как знать — если удастся продержаться хотя бы несколько дней, может, и Константину надоест осада, размягчится сердце, покрытое жесткой коркой мести. Словом, пока княгиня собиралась к отъезду, город спешно готовился к обороне.
Узнала об этой подготовке Ростислава не сразу. До самого последнего дня она была полностью погружена в свои тяжкие думы и ни на что не обращала внимания. Расставание было бурным. Княгиню жители любили. Зная о ее несложившейся доле, ее жалели и оттого любили еще больше. Многие даже хотели отправиться вместе с нею, проводив до самого монастыря, но этому она решительно воспротивилась и в ладью, что уже стояла в готовности у пристани на Плещеевом озере, кроме двух десятков гребцов, садиться никому не дозволила. Да и следом за нею плыть тоже воспретила.
Сама же в последний раз поехала в нарядном княжеском возке. Катить велела медленно, специально избрав кружной путь, подлиннее, чтоб проститься с городом и оставить в своей памяти и его, и желтотканую осень, и яркое солнышко на безоблачном небе, и холодок от вольного ветра. Хотелось ничего не забыть, забрав с собой и надежно укрыв в своей памяти, дабы было что вспомнить долгими унылыми вечерами в тех местах, где вместо солнца — восковая свеча, а вместо вольного дыхания ветра — леденящий душу сквозняк.
Тогда-то она, проезжая по городу, и увидела все приготовления горожан к обороне. А едва увидела, как вновь в ней проснулась Ростислава — гордая, смелая, мудрая, хотя и несчастливая. Негоже княгине покидать свой град в столь тяжкий час. Уже находясь перед городскими воротами, она вышла из своего возка, еще раз зорко и внимательно все оглядела, вздохнула, сокрушенно покачала головой и обернулась. А позади нее провожающие — почитай, весь город собрался.
— Приготовились вы знатно. Все, что в ваших силах было, сделали, ничего не упустили, обо всем подумали, — начала она свою речь с похвалы, но закончила словами горькой правды: — Токмо напрасно оно. Лишь князя Константина еще больше озлобите.
— А что же делать, матушка ты наша? Запалит ведь город, злодей. Как пить дать запалит, — обратился к ней один из тех, кто по летам сам княгине в отцы годился.
Она задумалась. Кругом тишина. Все застыли в ожидании. Даже птиц не слышно — никак и им любопытно стало.
— Из Владимира вестей доселе не было, а ведь он там уже давно должен был быть, — неспешно произнесла она, размышляя вслух.
— Так, так, — охотно подтвердили из толпы, а что сказать дальше — не знали, потому как не ведали, к добру оное отсутствие вестей или, напротив, к худу.
— Ежели бы Константин град князя Юрия сжег, то всех в полон взять бы не сумел. Кто-то бы да утек, — продолжала княгиня. — Выходит, коли ни единого беглеца в наших краях не появилось, — цел Владимир.
— Мыслишь ты княгиня мудро, ровно вой бывалый. Одначе и то в разумение возьми, что Владимиром стольным князь Юрий володел. Мы же — Ярославовы. С нашим князем, ты и сама ведаешь, у рязанца счет особый. Непременно он нам сожженную Рязань попомнит, — не согласился с нею один из тех, кто по старости лет уже не мог идти с Ярославом под Коломну, но ныне, собрав остатки сил, приготовился принять бой на городских стенах.
Бой, который должен был стать для него последним, если он вообще сумеет на эти стены взобраться, а не рассыплется от ветхости на полпути.
Ростислава обвела взглядом толпу, ждущую ее решения. Да и не решения даже — чуда. Она глубоко вздохнула и негромко произнесла:
— С ним самим говорить надобно.
— Да нешто он нас послушает? — горестно вздохнул все тот же старый вояка.
— Вас — нет. Зато меня послушает, ибо я — княгиня. Мне и ответ за всех вас держать.
И столько воли было в этих словах, что никто ни на единую секунду не усомнился — да, ее он выслушает, а главное — прислушается.
Первым перед своей заступницей склонился в низком поклоне седобородый воин. Следом за ним и все остальные, мало самой земли не касаясь. А говорить ничего не говорили — все молча, ибо нет слов, которыми за такое отблагодарить можно.
Наверное, так люди ниц перед Христом падали, когда он в свой последний путь шел. Умные, из тех, кто знал, что не крест увесистый пригнул его к земле. На него бы сил у спасителя хватило. А вот грехи людские куда тяжелей будут. Но он шел — один за всех, спасая каждого.
Она же — русская княгиня. Она пока еще Ростислава, а не Феодосия, и уж подавно не какая-нибудь монахиня Елевферия. Да и планы у нее менялись совсем чуток, ибо припомнила она, как вчера дворовые девки шептались, что прискакавшие изведчики сказывали, что рязанец уже в двух десятках верст от города. Получалось, идет Константин с севера, как раз со стороны Ростова. Ей же хоть и не совсем в ту сторону надобно было ехать — к ближайшему женскому монастырю дорога немного иная, по Плещееву озеру, ну да крюк невелик. Это вчера два десятка верст было, а сегодня рязанец успел не меньше половины отмахать, так что он теперь совсем близехонько — поди, и десятка верст не проедет, как на него натолкнется.
Проехала Ростислава немногим более пяти…
Поначалу ей сторожевые разъезды встретились. Те, узнав, куда и к кому следует переяславская княгиня, вражды не выказали и даже вызвались проводить. Впрочем, и в самом окружении рязанца на нее косых взглядов никто не кидал и разоренный стольный град тоже не поминал. Да и некому было. Коренных жителей Рязани с Константином ехало не больше сотни — прочих он Вячеславу отдал, опасаясь, что при виде волчьего логова князя Ярослава кто-нибудь не сдержится, взыграет ретивое, и тогда уж непременно быть худу.
И сам Константин при виде Ростиславы первым с коня спрыгнул, ничуть не кичась тем, что едет во главе победоносного войска. Да и к княгине он не подошел — почти подбежал, помогая выйти из возка. Шустрые слуги тут же шатер установили. Правда, походное жилище было без изысков, без особой красоты — толстая войлочная кошма, на пол второпях брошенная, да две легкие табуретки у небольшого стола. В дороге для воина достаточно, и ладно.
Поначалу следом за нею и двое переяславских дружинников в шатер вошли, всем своим суровым видом выказывая, что, мол, не одинока наша княгиня, есть кому за нее заступиться, но Ростислава властным жестом их почти сразу удалила. Константин же своих людей и вовсе в шатер не пригласил. Как бы ни сложилась беседа — в свидетелях разговора с Ростиславой он не нуждался. И так получилось, что при них одна Вейка осталась…
— Ну здравствуй, сын купецкий, — тихонько вымолвила княгиня, едва усевшись на табуретку.
Была у Ростиславы поначалу, чего греха таить, небольшая опаска, что князь с нею и разговаривать не пожелает. Ну кто же и когда с бабой переговоры вел? Испокон веков на Руси о таком и слыхом не слыхивали. Разве что княгиня Ольга, ну так о том что вспоминать. И опять же та повелевала, потому что за ней сила стояла. Хрупкие плечи правлению не помеха, лишь когда у тебя за спиной могучие дружинники стоят. За Ростиславой же сегодня лишь град, наполовину обреченный, да жители его немощные, вроде того старика седобородого. И все они уже к смерти изготовились, хоть в чудо по-прежнему верят. Верят и ждут.
Потому и начала так Ростислава свою речь. Хотелось ей о той случайной встрече напомнить да посмотреть, как он на такое откликнется. Да полно, уцелела ли вообще та встреча в его памяти? Так, мимоходом ведь все прошло, ветерком дунуло и пролетело.
— И ты здрава будь, боярышня, — услышала она в ответ и сразу поняла — нет, не мимоходом. Скорее уж стрелой каленой.
А вот куда ее острие угодило, о том додумывать не стала. Испугалась попросту. Не князя — самой себя…