тебе такого сотворила, что ты так надо мной изгаляешься?!»
Вслух же спокойно молвила:
— Ныне пора мне пришла, княже. Благодарствую за хлеб-соль. Мыслю я, переяславцы мои тебя завтра не хуже угостят.
— Я провожатых дам, а то стемнеет скоро.
— Передумала я, — наотрез отказалась она. — Тут и ехать-то всего ничего, рукой подать. А ежели твои люди будут со мной — кто-нито подумает, будто под стражу меня взяли.
— Но своих-то ты тоже отпустила, — возразил Константин.
— У меня Вейка есть.
— Так ведь она… — Оглянулся на нее и осекся, чтоб не обидеть, помянув лишний раз про хромоту.
И снова княгиня на помощь пришла:
— Лошадьми править не ноги — руки нужны. А они у нее в порядке.
— А все-таки я людей дам. Мало ли, — заупрямился Константин.
— Ну пусть полпути проводят для почету, — уступила Ростислава. — А дальше не взыщи. Я и сама доберусь.
Полпути не страшно. Там как раз дорога резкий поворот делает. Вот перед ним она и отправит назад охрану. Сама же напрямик через заливной луг и к Плещееву озеру. В городе будут думать, что она в монастырь подалась, а Константин — что в город уехала. Завтра поймет — спросит, искать станет, но ей уже к тому времени будет все равно.
Одно плохо — если найдут ее не сразу, а день-два погодя. Она ведь тогда, поди, некрасивая станет. Отвернется еще, чего доброго. И вновь ей обруч серебряный помог, что на руке был. Глянула на него Ростислава, и утихло беспокойство — эвон какие красивые русалочки. Разве от таких отворачиваются?
Все она как задумала, так и осуществила — никто ничего и не заподозрил. Вейка подивилась немного, зачем с дороги понадобилось сворачивать и куда ее княгиню понесло на ночь глядя, но Ростислава так зло на нее прикрикнула, что той и переспрашивать расхотелось.
Поняла Вейка все, лишь когда лошади уж чуть ли не к самому озеру донесли. Поняла и в кои веки не послушалась, стала возок вспять поворачивать. Но княгиня ее живо как пушинку оттолкнула, вожжи перехватила — и откуда столько сил взялось — да сызнова послушных коней к озеру направила. Как нарочно, Вейка, отлетев назад, виском обо что-то твердое приложилась. Когда же в сознание пришла, то увидела, как Ростислава уже в воду заходит. Еще чуток совсем, и поздно станет — не остановить.
— Тогда и я с тобой! — горестно простонала Вейка.
— Не смей! — крикнула княгиня.
А Вейка уже и в воду забежала. Ростислава, подумав малость — не пошла бы подмогу звать, — вернулась немного назад, к берегу, и ласково произнесла:
— То я грех смертный творю. А тебе иное велю — до сорока дней за упокой души грешной в соборе Дмитриевском за меня молитву возносить. Авось смилостивятся там, на небесах, чуток убавят от мук адских. А этот вот перстенек, — и в руку ей сунула неловко, — то батюшки подарок. Ты его князю Константину передай. Может, и сгодится ему, как знать. И еще просьбишку малую мою передай ему. Ежели меня не враз сыщут, пусть он ко гробу моему не подходит, не надо. Скажи, что… — Но осеклась на полуслове.
«Беда тяжела, давит, а ты знай молчи, не хрипи», — вновь припомнилось ей, и она обреченно отмахнулась:
— Ничего не говори, не надо. Что уж там. Сам поймет.
— А я все одно с тобой, — жалобно пискнула Вейка.
— То мое дело, — строго сказала Ростислава. — Сама посуди, глупая. Мне ныне всего два пути осталось — в монастырь инокиней или сюда.
— А может, в монастырь лучше, — попыталась возразить служанка. — Богу бы молилась.
— Может, и лучше для кого-то, но не для меня. А богу… ты за меня помолишься, — отдала княгиня последнее распоряжение и добавила: — Бог-то, он добрый, непременно простит. — И, видя, что глупая девка еще колеблется, переминается с ноги на ногу, а из воды не выходит, она крикнула: — Пошла прочь, тварь хромоногая!
Как плетью, наотмашь, до крови, слова эти Вейку ожгли. Так больно ей за всю жизнь не было. За что ж она ее, холопку верную? Даже слезы на лице у девушки от таких слов высохли. И уже не пошла она дальше за Ростиславой, а к берегу попятилась, хоть глаз от уходящей все глубже и глубже в воду княгини все одно не отрывала. Видела, чувствовала, холодно Ростиславе, эвон как ежится, но идет, не останавливается. Вот уже голова одна видна, а вот и ее не стало.
Но едва княгиня целиком под водой исчезла, как поняла Вейка — а ведь не обидеть ее Ростислава хотела, а отрезвить. Бывает, что опьянение смертью от одного к другому передается. Древние старцы правы были, говоря, что на миру и смерть красна. Умный поймет, а мудрец следом домыслит, что еще и заразна она, как немочь черная. Если бы не это оскорбление, которым Ростислава вот эдак с маху Вейку огрела, она бы непременно первый раз в жизни свою княгинюшку ненаглядную ослушалась бы, а теперь уже не то, да и ногам холодно в воде студеной.
Взвыла она в голос и к лошадям пошла. А им что, скотине глупой, знай себе травку пощипывают на лужке прибрежном. Не понукают, и ладно.
Константин меж тем не стал дожидаться, пока шустрые слуги свернут шатер. Уж больно не терпелось ему увидеть город, в котором живет княгиня. А еще ему хотелось с Любимом без свидетелей поговорить. Да, нехорошо это — по мыслям Ростиславы втихую шариться, но Константин и не собирался ничего у парня выспрашивать. Да тот, скорее всего, и не слышал ничегошеньки. Ну а если слышал да вдруг сам скажет, то это уже совсем другое дело. Князь ему, конечно, немедленно замолчать велит, но, пока остановит, успеет кое-что услышать.
Короче, сам себя обманывал.
А тот и рад стараться — сам разговор завел. Мол, когда княгиня перед отъездом из шатра выходила, он на всякий случай поближе подошел. Думка у него, конечно, о другом была — мало ли какую встречу князю в Переяславле приготовили. Стелют-то мягко, да вот спать бы жестковато не пришлось. Случись-то что, с кого спрос? С него, с Любима. И не перед князем ответ держать придется, а еще хуже — перед своей совестью. Да она, окаянная, поедом его сожрет.
Но услышать ему ничего не довелось. Из такого смешения слов и беспорядочных мыслей разве что мудрец какой слепить что-то смог бы, а он, Любим, кто? Простой смерд из селища Березовка. Так уж получилось, что березка-берегиня ему подарок сделала — одарила способностью слышать мысль чужую, вслух не высказанную, но мысль, а не слов невнятных нагромождение. О том он и князю простодушно поведал. Дескать, у княгини переяславской в голове как копна сена намешана. Там тебе и клевер сладкий, и дурман-трава, и полынь горькая, и белена ядовитая.
— Молчи, — сердито оборвал его Константин, но в голове предательски шевелилось: «Говори, говори».
Любим слышал, но обиженно молчал, и князь не выдержал:
— Белена-то ядовитая проступала, когда она обо мне, поди, думала? — И дыхание затаил в ожидании ответа.
— О ком — не ведаю, но точно не о тебе, — подумав, осторожно вымолвил Любим, еще немного подумал и более уверенно добавил: — Ее думки о тебе, княже, я повторять не стану. Уж больно сокровенные они. Одно скажу: сладость в них слышалась, хоть и с горчинкой. А белена ядовитая об озере Плещеевом, да и о себе самой тоже полынью горькой отдавало.
И снова у Константина холодок по коже прошелся. Будто тоненькой струйкой морозца обдало. Нездешний тот морозец был, стылый какой-то и с душком неприятным. Обдал и ушел куда-то. Да еще колокольчик где-то звякнул. Тоненько так и невесело, явно о чем-то предупреждая.
В это время вдали показались всадники, которые провожали Ростиславу. Возвращались они весело, на ходу переговариваясь о чем-то приятном.
— Проводили?.. — спросил князь, когда они поравнялись с ним.
— А чего ж не проводить, — ответил старшой. — Токмо чудно она как-то поехала — не по дороге, коя ко граду ведет, а прямо через луг заливной.
— Может, лошади понесли? — встревожился Константин.
— Нешто я бы не приметил, — почти обиженно ответил старшой. — Возок ничего себе катил, шибко, однако не опрометью.
— А в той стороне у нас что? — уточнил князь на всякий случай, хотя сердце загодя успело правильный ответ выдать.
— Да, окромя озера, почитай, и нет ничего. Берег-то низкий, каждую весну, поди, подтапливается. Луга для выпаса знатные, а жилья там никакого быть не может.
И вновь морозец по спине пробежался, но на сей раз был он намного ощутимее, чем тот, первый. И опять где-то вдали колокольчик звякнул — динь-дон. Жалобно так, ровно отпевали кого. Отпевали… И тут он вспомнил, у кого еще такие глаза видел, как у Ростиславы в минуту прощания…
Под Коломной это было, прошлой зимой, аккурат после первой битвы с Ярославом. Еще не стемнело. Константин, договорившись с Творимиром о сдаче в плен обоза, пока шли приготовления к пиру, решил самолично поле битвы осмотреть. Там-то он и увидел совсем молодого паренька, лежащего на снегу. За свою недолгую жизнь мальчишка даже усов отрастить не успел — один пух на верхней губе виднелся. Рана у него была страшная, во весь живот. Кто-то его, как свинью, от бока до бока вспорол острием меча. Но он не морщился от страданий, не стонал — то ли болевой шок сказывался, то ли сил кричать не было. Так, лежал себе тихонечко и в небо смотрел, не шевелясь.
Константин поначалу подумал, что парень уже мертвый. В тот день погодка порадовала, было ясно, безоблачно, наверх посмотришь — синь неохватная. Вот и у него такая же синь в глазах застыла. То ли небо в них отражалось, то ли сами по себе они у него такими были. Хотел князь мимо проехать, но пригляделся и с коня соскочил. Дышал еще, оказывается, мальчишка. Медленно, с большой натугой, как говорят обычно в таких случаях, через раз, но дышал.
Константин людей позвал, чтоб подсобили, но первый же, кто на его зов подошел — опытный уже ратник, в боях закаленный, — едва посмотрел на мальца, как шапку с головы скинул, перекрестился и заметил:
— Ему подсобляй не подсобляй, ан все едино. — И он посоветовал: — Ты в глаза ему, княже, загляни.
— Синие они, — не понял Константин.
— Так то цвет, а я о другом, — пояснил ратник. — Смерть в них застыла. Она теперь своей добычи нипочем не упустит.