Оный же князь ввел во глум княгиню Переяславскаю Феодосию, учиниша над ею срам непотребный, и, едва вырвавшись из срамных объятий рязанца, чуя, яко жгут на ея ланитах следы лобзаний греховных, поехав на Плещеево озеро, дабы омыть их с себя водою студеной, но сколь не смываша их, а проку не бысть. И тогда порешила оная княгиня, что опосля таковского надругательства ей жити ни к чему, и, зайдя глубже, камнем во озерце ушед на самое дно. А Константин-братоубойца повелеша воям своим извлечи княгиню из воды, но не христианска милосердия ради, а убояшася гнева господня, и токмо.
В летописях по-разному излагают причины, по которым переяславская княгиня угодила в Плещеево озеро. Высокопарно-возвышенно — из-за любви к своему супругу, князю Ярославу (в крещении Феодор) — пишет об этом Пимен, упоминая заодно и о внезапно вспыхнувшей к ней любви князя Константина, который якобы самолично вытащил ее из воды. Что до внезапной вспышки страсти, то она как раз вполне допустима — очень уж драматичные обстоятельства предшествовали этому, а вот ныряние князя за утопленницей, разумеется, можно смело отнести к числу безудержной фантазии автора. Правда, он указывает, что был непосредственным свидетелем тому, но, убежден, это написано им исключительно для красного словца, ибо весьма сомнительно, чтобы монах, пускай и летописец, следовал вместе с князем и его войском в том победоносном походе, который Константин столь блистательно осуществил осенью 1218 года.
Однако думается, что и версия старца Филарета также грешит пристрастностью, хотя и более близка к истине. Правда, мало верится, что расчетливый и трезвомыслящий князь подверг приехавшую в его стан переяславскую княгиню грязным домогательствам лишь потому, что уступил минутной вспышке чувств. Но если заменить чувства иной причиной — обычной местью своему врагу князю Ярославу, то такое предположение начинает выглядеть не столь безосновательно. Разумеется, домогательств тоже не было. Скорее всего, Константин попросту злорадно сообщил ей о том, что Ярослав умирает, а возможно, предвосхищая желаемые события, даже солгал, что он умер.
И все-таки самоубийство Ростиславы даже в свете этих догадок выглядит несколько загадочным и малообъяснимым, а потому возьму на себя смелость утверждать, что его… вовсе не было. Не следует забывать, что частично дорога от стана рязанского князя к городу проходила через лес, и все могло быть гораздо проще — попадание ветки в глаз лошади или еще что-то в этом же духе, и кони понесли, не свернув к Переяславлю, а устремившись напрямик к озеру. Старательно пытавшейся их остановить холопке Вейке это удалось, но у самого берега, в результате чего возок резко занесло, и под воздействием центробежной силы княгиня вылетела из него, угодив прямиком в озеро.
Комментировать прочие россказни летописцев, согласно которым Константин, дабы заполучить обратно княгиню, вступил в сговор с водяным, я, разумеется, не собираюсь, ибо эти утверждения не выдерживают никакой критики.
Глава 15Ты только живи
Сильнее скорби безысходной,
Сильнее смерти страсть моя…
Люблю тебя — и буду я
Твоей звездою путеводной.
Трудно сказать, сколько прошло времени с момента начала реанимации. Если бы впоследствии спросить об этом Вейку, которую князь в конце концов выгнал из шатра, и теперь она стояла на коленях подле полога, мучительно заламывая руки, она бы назвала три или четыре часа. Константин — но лишь из-за понимания, что спустя столько времени Ростислава точно бы не пришла в себя, — ограничился бы одним часом, а то и половиной, а дружинники…
Впрочем, какое имеет значение, когда и через сколько. Главное, что утопленница закашлялась, извергая из себя мутный фонтан озерной воды, и пошло-поехало, а еще чуть погодя ее длинные стрельчатые ресницы дрогнули, и глаза впервые за все время слегка приоткрылись. Константин устало сел рядом с ней на мокрую, хоть выжимай, войлочную кошму и некоторое время с улыбкой смотрел на Ростиславу. Мыслей не было — одно блаженство, что княгиня жива. Ее губы слабо шевельнулись и почти беззвучно прошептали:
— Холодно.
Константин встрепенулся, огляделся по сторонам и метнулся к вороху медвежьих шкур. Схватив их в охапку, он бросился обратно к княгине, но вновь притормозил — нельзя. Одежда-то мокрая, так что вначале Ростиславу предстояло раздеть и растереть. Погоди-погоди. Как это раздеть? Ему самому? Мысль была столь кощунственна, что он обматерил себя на все лады и жалобно уставился на княгиню — растирать-то надо. Он ухватился за ее ладони и, пока тер их, сообразил, что как раз теперь самое время позвать в шатер Вейку.
Девушка на его окрик не откликнулась. Странно. Неужто в обмороке? Константин выбежал наружу. Фу-у-у, все в порядке или почти в порядке. Непонятно только, почему она столь отчаянно уцепилась за веревку, натягивающую шатер, и с какой стати перепуганно мотает головой.
— Пошли же, — нетерпеливо потянул он ее, но та уперлась не на шутку.
— Я мертвяков боюся, — выдавила Вейка, жалобно глядя на Константина.
— Дура! — не выдержав, сорвался и заорал он на нее. — Живая она, понимаешь, живая!
— Как же живая, коль не дышит вовсе, — пискнула Вейка, продолжая упрямо цепляться за веревку.
— Дышит уже! — завопил он что есть мочи. — Дышит и разговаривает. Ее теперь растереть надо, чтоб согрелась, поняла?!
Вейка по-прежнему мотала головой, неверяще глядя на князя, и тогда — уж больно время дорого — он с маху влепил ей пощечину. И еще одну — для верности, после чего, понизив голос и откинув полог, тоном, не терпящим возражений, произнес:
— Пошли, а то и вправду умрет… от холода.
Холопка все равно зашла не сразу, чуть помедлив на входе, но, когда увидела, что княгиня ожила, заревела в голос, уже не таясь и не боясь Константина, и кинулась целовать ей руки. Точнее, вначале ей, а затем переключилась на князя, насилу оторвавшего Вейку от себя и принявшегося объяснять, что ничего не закончилось, а все только начинается. Дошло до служанки лишь после второго повтора, но за дело, надо отдать ей должное, она взялась сноровисто.
Так, с этим, кажется, все. Теперь можно инструктировать насчет дальнейшего порядка действий. Четко и внятно все произнеся, постаравшись говорить короткими, рублеными фразами, потребовал, чтобы повторила, и подивился — слово в слово.
— Молодец, — счел нужным похвалить он ее. — Значит, я наружу за жаровнями. Когда разденешь догола, как следует разотрешь и укроешь шкурами, позовешь — мои люди сразу занесут жаровни. Да еще медку жбанчик — попробуй ей хоть малость вовнутрь влить для сугрева.
Вейка вновь кивнула, и Константин опрометью метнулся из шатра. Торопливо распорядившись наполнить углями две, нет, три, словом, все, какие имеются в наличии, жаровни, а также принести жбан меда с двумя кубками, он с блаженной улыбкой устало плюхнулся подле полога, заступив на дежурство. Дружинники, поняв по княжескому лицу, что действительно все в порядке, засуетились, но, после того как исполнили повеление, вновь принялись шепотом, то и дело опасливо поглядывая на князя, переговариваться между собой.
На сей раз их спор зашел о том, что доселе такого никогда не бывало и через столь продолжительный срок пребывания под водой человека нипочем не вернуть к жизни. От силы четверть часа, и все — считай, что душа христианская упокоилась навеки. Кто-то возразил, что иной раз случалось откачивать человека и после такого количества времени, уж больно живуч оказывался, но на него сразу насели, мол, переяславская-то княгиня самое малое вдвое больше времени под водой пробыла, а то и втрое. Пробыла и… ожила.
— Нет, братцы, вы как хотите, но не иначе как тут что-то тайное замешано, — подвел итог дискуссии Охря. — Сам человек опосля столь долгого времени нипочем не оживет.
— А вон в святых книгах сказывается, — начал было невесть откуда появившийся Пимен, — что Христос Лазаря на четвертый день…
— То ж Христос, — перебил Охря, — понимать надобно.
Но Константину было не до них — он внимательно прислушивался к звукам за полотнищем шатра, готовый, если что, в любой момент метнуться на помощь девушке. Правда, он весьма смутно представлял себе, в чем и как он может ей сейчас помочь, но вдруг…
Князь вытер пот со лба и усмехнулся, подметив взгляды воинов. Вслух о том, как ему удалось оживить Ростиславу, никто не спрашивал, но их перепуганно-удивленные лица красноречиво говорили сами за себя. Лишь у Любима любопытство оказалось сильнее страха, и, улучив момент, молодой дружинник вполголоса спросил у отошедшего к коням Константина, да и то не о воскрешении из мертвых, а о том, как князю вообще удалось отыскать переяславскую княгиню.
— Эвон, даже не нырнул ни разу, волосы-то на голове сухие, а сыскал. Неужто и впрямь с водяным сумел договориться?
Константин посмотрел на него и улыбнулся, ничего не говоря. Но Любиму хватило и красноречивой княжеской улыбки, и он удивленно присвистнул:
— Ну дела…
Некстати вынырнувший из-за угла шатра Пимен испуганно охнул и опасливо уставился на князя. Константин поморщился. Нет уж, монахам, даже таким, которые глядят на тебя чуть ли не влюбленными глазами, излишние знания такого рода ни к чему, и он процитировал иноку вовремя всплывшие в его памяти мудрые слова отца Николая:
— Все в мире от бога, и каждую тварь на земле создал господь. И кто уж там чистый, а кто нечистый — не нам судить, а вседержителю, верно?