— Ну да, ну да, — покладисто пробормотал Пимен. — А-а-а… оживить тебе княгиню кто помог?
Константин изумился:
— Да неужто ты не слыхал, как я богу в шатре молитву с просьбой о помощи возносил? Вначале-то сам пытался, да не вышло, а с помощью всевышнего…
В это время из шатра как нельзя вовремя раздался радостный голос Вейки:
— Кажись, совсем в себя приходит, княже! — И тут же следом: — Тебя кличет.
Константин, весело улыбнувшись дружиннику и монаху, поспешил на зов.
Едва присел на корточки, с готовностью выполнить любую просьбу, как Ростислава одними губами спросила, в упор глядя на склонившегося над нею князя:
— Зачем ты?..
— Сейчас не время, — мягко ответил Константин, бережно поправляя медвежьи шкуры, в которые Вейка успела закутать княгиню, и крикнул, не оборачиваясь: — Эй, кто там! Жаровни сюда! Живо!
— Зачем ты меня? — не унималась та.
— После поговорим. Ты лучше поспи, а то умаялась, поди, княгинюшка. — И Константин ласково коснулся пальцами ее лба.
Ростислава словно ждала этого прикосновения, и глаза ее тут же покорно закрылись.
— Дивись, как у князя нашего ловко получается, — оторопело зашептал Селезень Охре — они как раз в этот момент внесли в шатер увесистую жаровню с рдеющими углями и аккуратно устанавливали ее.
— Замолчь, а то услышит, — так же тихо и испуганно огрызнулся тот в ответ.
Но предостережение было излишним. Константин хоть и слышал, но усталость была столь велика, что он вообще никак не отреагировал. Встав, он по-хозяйски огляделся — ничего не забыл. Ах да, столик еще надо поставить, да на него воду и медку — пусть и то, и то будет.
— Бди в оба, — строго приказал он Вейке.
Холопка торопливо закивала.
— Глаз до утра не сомкну, — пообещала она.
Константин вышел наружу и направился к дружинникам, сгрудившимся у огня, которые мгновенно расступились, скучившись в полукруге. Напомнив о бдительности караульных и чтоб, если только княгиня выйдет из шатра, незамедлительно будили его, он немного постоял у жаркого пламени, грея ладони, но боязливые взгляды воинов, которые он почти физически ощущал на себе, были неприятны, и он двинулся обратно.
Спохватился Константин, что сегодня ночевать ему самому негде, ибо шатер-то занят, а второго нет, лишь стоя у полога. Он в нерешительности оглянулся. Вообще-то раз так, следовало вернуться к костру, но почему-то не хотелось. Вновь все умолкнут и будут таращиться на него, как на какого-то колдуна, а оно ему надо? Да и особого холода он тоже пока что не ощущал, поэтому решил пока улечься неподалеку от полога, чтоб своенравная княгиня за ночь опять чего-нибудь не отчубучила. Так оно надежнее всего.
Надо бы укрыться для тепла хотя бы шкурой, но последнюю из имеющихся он сам перед уходом накинул на Вейку, а значит, требовалось снова заглянуть в шатер, и он не решился — еще потревожит ненароком. Опять-таки снимать с Вейки нельзя, а с Ростиславы… Вдруг княгине будет холодно под двумя?
«Нет уж, не маленький, перебьешься, — сказал он сам себе. — Пока так полежи, передохни немного, а потом можно и к костру перейти — там уж точно не закоченеешь», — но стоило ему закрыть глаза, как он мгновенно отключился.
Прочие же угомонились не скоро, продолжая обмениваться мнениями насчет того, как в кромешной мгле их князь ухитрился углядеть в воде княгиню, вытащить ее, да еще и откачать.
— Не иначе как он… — И невнятный приглушенный шепот.
— Ну нас там не было, — басил скептик.
— Да я ж сам их разговор слыхал, — горячился Охря.
— Так уж и слыхал, — заступался Любим.
— Точно, точно, — уверял Охря. — Тот князя вопрошает: «А душу мне отдашь взамен?» А князь ему в ответ: «Да я сам ее из тебя прям счас вытрясу, коли ты мне княгиню не явишь». И ка-ак ногой по воде топ, дак тому враз брызги в очи попали, а пока он жмурился, Константин Володимерович его за бороду и ну палкой охаживать. Уж оное, я чаю, все слыхали, верно?
— Верно, — подтвердил Селезень.
— То-то, — удовлетворенно кивнул Охря.
— А может, он не водяного ею охаживал, — вновь встрял какой-то скептик.
— Тю на тебя, — возмутился Охря. — А кого ж еще-то? В озере-то о ту пору, окромя князя, княгини и водяного, никого и не было. Вот и считай — сам себя не мог, княгиню тоже, и остается кто? — Посрамленный скептик умолк, а чтобы окончательно добить его, Охря, вовремя припомнив, добавил: — Да и потом-то, в шатре!.. Мы ж с Селезнем видали. Стоило князю токмо ее лба коснуться, так она вмиг и уснула. Енто как?! А таперича обернись да подивись, как спать улегся? Так лишь в старину богатыри почивали. Эвон, кулак под главу, и все — ни подстилки под бок, ни шкуры сверху, а ведь поболе нашего нырял-то…
От утренней свежести Константин проснулся чуть свет. Вчерашнее помнилось, но с трудом. То ли он просто настолько ошалел от переживаний, что его воспаленное и чересчур живое воображение сыграло с ним дурную шутку, то ли и впрямь был разговор с водяным…
«Да ну, — отмахнулся он. — Придумаешь тоже — водяной. Хотя… фантазия фантазией, а песенку я ему на всякий случай спою, сидя на бережку. От меня не убудет, хотя и глупо, конечно».
Он привстал, лениво потянулся и охнул, замерев. В грудь словно иголку воткнули — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Так, понятно, все-таки немного простыл, но если дышать не полной грудью, то терпимо, и спохватился, удивленно уставившись на медвежью шкуру, которой был укрыт. То-то ему сверху было тепло. Правда, спина все равно изрядно замерзла.
Константин благодарно улыбнулся, покосившись на шатер, но тут же озабоченно подумал: «А самой-то не холодно?»
Осторожно, чтобы никого не разбудить, он чуть отодвинул полог и остолбенел — Ростиславы внутри не было. В один прыжок он преодолел расстояние до костра, возле которого сидел Селезень — нашли кого поставить на рассвете, — и, схватив его за грудки, хрипло выдохнул:
— Где?..
— Да вон она — у озера уселась! — обиженно завопил тот.
— У озера?! — ахнул Константин. — А почему меня не разбудил? А если она опять того? — И он оглянулся в сторону, куда указывал дружинник.
Ага, вроде все в порядке. Действительно сидит, задумчиво глядя на озеро, причем до воды ей не меньше трех-четырех метров. Волнение схлынуло.
— Я хотел было, да она просила сильно, чтоб не тревожил, — оправдывался дружинник. — Мол, ни к чему оно — и без того вечор умаялся. Вона и шкурой тебя укрыла. Я и подумал, а и впрямь, на кой?
— А приказ мой? — сурово напомнил Константин.
Селезень потупился.
— Уж больно она жалобно просила, — виновато протянул он. — Да и уговорились мы с ней — ближе двух саженей к воде не подходить. Опять же и я за ней все время бдю.
— «Бдю, бдю», — ворчливо передразнил Константин и медленно направился к княгине.
— Зачем? — спросила она, едва тот уселся рядом, и терпеливо повторила: — Зачем старался?
— Все мы когда-нибудь уйдем, — глухо отозвался Константин. Неожиданный вопрос слегка сбил его с нужной мысли, и начал он не совсем так, как хотел: — Неважно, когда уйдем. Важно как. А еще важней — во имя чего. Один — как богатырь в бою с врагом, защищая друзей. Второй — как трус, убегая от этой жизни, потому что боится ее.
— Я не боюсь, — перебила Ростислава. — Мне просто незачем жить. Хотя все одно — благодарствую. Ишь ты, даже водяного не испужался, — слабо улыбнулась она.
— Ты и это знаешь?! — удивленно воскликнул Константин. — А откуда?!
— Видала я кой-что в озере том. Не приведи господь вдругорядь такое узреть. Да и не враз я уснула, застала еще, как вои твои шептались. Мол, и смелый у нас князь, и сильный, и умен — вон, даже нечисть сумел уговорить, чтоб та свою добычу назад возвернула. И не побоялся с самим водяным споры спорить. Не зря его в народе заступником божьим кличут. — Она резко оборвала фразу и повернулась к князю, с интересом всматриваясь в его лицо. — Так ты что, правда из-за какой-то дурной девки сам к водяному полез?
— Правда, — покаянно сознался Константин и виновато улыбнулся, радостно любуясь самым главным — глаза у Ростиславы снова жили. Мертвенная пленка, туманившая вчера ее взор, сегодня бесследно исчезла, растворилась, сгинула, и они сейчас чуточку лучились от искорок, озорными чертиками прыгающими в самой глубине.
— А зачем? — Ее тон посуровел, но глаза предательски выдавали, что это все напускное, а на самом деле настрой у княгини совсем иной.
— Зачем, спрашиваешь, — протянул Константин. — Но ведь должен же быть кто-то рядом, когда человек в беде, верно? И потом… — Он попытался вдохнуть в грудь побольше воздуха, но кто-то невидимый сразу сменил размер втыкаемых в легкие иголок, и он чуть не вскрикнул от боли.
Константин хрипло закашлялся, и ему стало чуть полегче дышать, хотя он старался не делать глубокие вдохи. Хотел было продолжить, но умные слова и припасенные доводы вдруг куда-то делись. Вроде бы только что были тут, в голове, уже просились на язык, и на тебе, исчезли.
Все.
Разом.
И что говорить?!
Но Ростислава ждала ответа, и он, совершенно неожиданно для самого себя, отчаянно выпалил:
— Да люблю я тебя, люблю!
— Того я и боялась, княже, — услышал он после минутного молчания убийственный для себя ответ. — А ты ведаешь, сколь препон меж нами, да каких крепких? Вот и выходит, что воспрещена нам эта любовь и людьми, и богом…
Константин досадливо поморщился. Не то ему хотелось бы сейчас услышать от княгини, совсем не то. Хотя погоди-ка… И он радостно встрепенулся. «Воспрещена нам эта любовь, — мысленно повторил он слова Ростиславы. — Нам воспрещена, нам… Так это что же получается? Выходит…»
Радость рвалась из самых глубин сердца, и ему захотелось заорать что-то ликующе-веселое, но вместо этого князь вновь разразился надсадным тяжелым кашлем.
Ростислава терпеливо дождалась, пока закончится приступ, и продолжила:
— Да ты сам рубежи эти сочти. Первую Феклой кличут. Аще бог сочетал, человек да не разлучает, а тебя с нею…