— Она лекарка, а не ведьмачка, — заступился за Доброгневу Константин.
— Я ж не в том смысле, — поморщился Вячеслав и посоветовал: — Да ты сам на ее характер посмотри и все поймешь. Разве что хвост отсутствует и на метле не летает, зато все прочие атрибуты при ней. А мне больше по душе ангелы, — подытожил он и грустно вздохнул.
— Вроде сестрицы Епифана? — невинно поинтересовался Константин. — То-то я гляжу, что ты зачастил с визитами к моему бывшему стременному.
— Болезного навещал, — попытался оправдаться Вячеслав. — Должен же я, как министр обороны, периодически навещать ветеранов, ушедших в запас по состоянию здоровья?
— Насколько мне помнится, в запас он ушел осенью, — поправил его Константин, — а ты к нему захаживал еще летом, до Пронска. И потом, как-то странно получается — ветеранов хоть пруд пруди, а ты только одного навещаешь.
— А хоть бы и так, — смущенно проворчал Вячеслав, отводя взгляд в сторону.
— Вот и женись, хороняка, — усмехнулся Константин. — Заодно и Доброгнева пялиться на тебя перестанет, а то…
Но тут наверху лестницы, что вела на второй этаж, появился Минька, и пришлось умолкнуть.
Во время экскурсии по цехам и мастерским, где и в самом деле появилось много новых станков, внедренных неугомонным изобретателем, Вячеслав честно старался исправиться. Заглаживая свою бестактность, допущенную по отношению к Миньке, он преимущественно помалкивал, а если и задавал какие-то вопросы, то исключительно деловым тоном, не позволяя себе ни подколок, ни иронии.
Стоя в экспериментальной мастерской, где Минька трудился над разработкой всяких громоздких новинок — прочие, как он пояснил, у него в хоромах, — воевода довольно-таки долго выспрашивал у изобретателя, как тот собирается довести до ума винтовой пресс и когда это произойдет. А из стекольного цеха князю с Минькой вообще пришлось выводить его за руку, да и то лишь после пятой по счету неудачной попытки Вячеслава выдуть из трубки стеклодува нечто эдакое.
Его поведение настолько расходилось с обычным, что Минька постепенно стал все чаще и чаще изумленно поглядывать на воеводу, теряясь в догадках, какая муха того укусила.
— Ты случайно не заболел? — не выдержал он, когда вся троица возвращалась в терем.
Вот тут-то Вячеслав сорвался.
— Видишь ли, Миня, — елейным голосом произнес он. — На меня произвел неизгладимое впечатление даже не твой талант изобретателя, сколько обилие икон, которые у тебя ныне размещены в каждой мастерской. Под их воздействием я и осознал, какой греховный образ жизни веду, а потому впал в раскаяние. Вот иду и скорблю, простит ли меня господь.
— Ты чего, всерьез, что ли? — оторопел изобретатель и даже остановился.
— Куда уж серьезнее. Тебе-то хорошо — ты уже давно проникся, а я… — пожаловался Славка и, не договорив, уныло потупил голову.
Но в силу своего характера долго продолжать в том же духе воевода не мог — и без того сдерживался несколько часов, — так что закончил он вновь подколкой, поинтересовавшись у Миньки, как давно произошло его духовное перерождение и нет ли тут некой связи с обилием его телесных недугов.
Минька густо покраснел, а Константин укоризненно покачал головой. На сей раз кулак воеводе он не демонстрировал, но выразительно похлопал себя по губам, сделав вид, будто зевает.
Вячеслав осекся, виновато поморщился, но тут его выручил сам изобретатель, который заявил, что в мастерских так, семечки, а вот у него в тереме… И едва они добрались до хором, как Минька потащил их на осмотр своей личной лаборатории.
Все пять столов, находившихся в просторной горнице, расположенной на втором этаже, оказались настолько загромождены различными инструментами и непонятными штуковинами, что пустого места ни на одном из них практически не оставалось. Точно так же были загромождены и многочисленные полки на стенах. Чего только на них не было! Остальное, чему не хватило места, валялось на полу, включая даже какие-то мешки. Один из них был открыт, и Константин с удивлением заметил, что тот доверху наполнен странной однородной светловатой массой. Подойдя поближе и зачерпнув из него горсточку, князь обнаружил, что держит в руках самые обычные… древесные опилки.
Но гораздо сильнее их поразил так называемый красный угол, где у доброго христианина всегда находилась божница с одной, а чаще с тремя иконами. Так вот у Миньки там расположился целый иконостас аж на семь икон, ярко освещаемых тремя лампадами. Более того, практически на каждой полке и над каждым столом красовалось еще по иконе. Великомученики, угодники и апостолы мрачно и ревниво взирали со всех сторон на вошедших.
— Восемь, десять, двенадцать… Нет, опять сбился. Сразу видно, что здесь святой человек живет, — благоговейно прошептал Славка. — Ну прямо тебе храм, а не мастерская. И ты их всех знаешь, Михал Юрьич? — обратился он к улыбающемуся Миньке.
— Конечно, — уверенно ответил тот.
— А вот этот, например, кто? — Воевода наугад показал на какую-то икону, на которой был изображен чрезвычайно худой полуголый человек, торжествующе ухвативший руками что-то черное с красными точечками.
— Это святой Пеликан, одолевающий беса, — ответил юный изобретатель, продолжая хитро улыбаться.
— А там? — Князь ткнул в икону с изображенным на ней мрачным типом, угрожающе растопырившим пальцы.
— Великомученик Амфибрахий, одолевший водяного змия.
— Ну а тот? — осведомился Славка, указывая на изображение необычайно волосатого мужика, голый торс которого был увешан крест-накрест, будто патронташем, двумя здоровенными цепями.
— Это страстотерпец Абдурахман, терзающий себя за то, что не сдержался и пошел на сделку с сатаной, дабы получить некое тайное знание, — бодро отрапортовал Минька.
— Странные какие-то имена у твоих святых, — нахмурился Славка.
— А это у тебя вообще мастерская или храм? — непонимающе спросил Константин.
— Храм, конечно. Каждый раз, как зайду, вначале отобью триста поклонов, прочитаю «Отче наш», еще пять молитв, попрошу у всех повешенных благословения, а уж потом за работу. Чуток потружусь — и опять за молитву с поклонами.
В иное время Вячеслав непременно уцепился бы за «повешенных», но, пораженный увиденным, он лишь спросил:
— Помогает?
— Еще бы, — гордо вскинул голову Минька. — Боятся сюда бесы лезть. Очень уж тут намоленное все. Ну и опять-таки отец Никодим заходит раз в месяц. Сергей, ну который Иванов, рассказывал, как он во время воскресной проповеди меня другим прихожанам в пример ставил.
— А новые виды оружия ты, разумеется, побоку? — осведомился Константин.
— Вот уж хрен вам во всю морду, — заявил Минька. — Ишь чего захотели. Думаете, у меня правда крыша поехала? Да не дождетесь!
— Вот как ныне, оказывается, богобоязненный молодняк со старшим поколением разговаривает, — сокрушенно вздохнул Вячеслав.
— Будешь много говорить, так я тебя мигом вместе с собой на молитву поставлю часика на два, — грозно предупредил изобретатель.
— Не надо, — перепугался Вячеслав. — Да я и слов-то не знаю. Ежели бесы подкрадутся, мне, несчастному, совсем худо придется, — пригорюнился он и смахнул несуществующую слезу.
— Не боись, старина. Ко мне приходи, а я отмолю. Это ведь раньше народ считал, что я здесь чем-то страшным и темным занимаюсь. Все гадали, то ли я сам колдун, то ли бесов вызываю, а они мне все стряпают. Помнишь, Костя, как Сергей нечистую силу изгонял из моих мастерских?
— Конечно, помню, — усмехнулся князь.
— С тех пор как отрезало. Я все понял, осознал и обратился к богу. Навешал повсюду кучу икон, каждому святому имя дал.
— А где имена-то брал? — поинтересовался Славка.
— Да из головы, — беззаботно махнул рукой Минька. — Главное, чтоб повычурнее да позаковыристее. В стекольной мастерской у меня, к примеру, Дельфиниус висит. Тебе, Костя, перевести или сам догадаешься?
— Уже, — откликнулся князь.
— А в цеху литейном такая страхолюдина повешена! Если бы бесы там и водились, то они бы и впрямь разбежались. Так я его Динозаврусом назвал, — продолжал Минька.
— Подходяще для страшилки, — согласился Славка и облегченно улыбнулся юному хозяину. — Давно мы с тобой не видались. Вот и решил, что у тебя крыша поехала. Изобретатели, они ж все немного чокнутые, и каждый по-разному, вот я и подумал, что у тебя тоже чердак малость снесло. — И он виновато покаялся: — Ты уж прости меня, Эдисон Кулибиныч.
— Сам дурак, — огрызнулся Минька.
— А на основном-то поприще как дела идут?
— Хо-хо, — усмехнулся Минька и открыл дверь в соседнюю комнату. Тут было точно такое же обилие святых, столов и полок, но, как ни странно, везде царил относительный порядок, да и вещей на столах было немного. — Здесь у меня что-то типа зала готовых экспонатов, — пояснил он. — А вот вам, — он взял со стола какую-то круглую железную штуковину сантиметров двадцати высотой и примерно столько же в диаметре, — первая русская мина нажимного действия. Срабатывает и как противопехотная, и как противокавалерийская.
— Как понять? — осведомился Константин. — Действует одновременно и на одних, и на других или надо что-то переключать?
— Переключать, — подтвердил изобретатель. — Но настраивается в течение десяти секунд путем добавок всего нескольких прокладок.
— Токарь Калашникович, я тебя обожаю, — промычал Славка, погрузившись в полный восторг и нирвану блаженства.
— А можно уточнить принцип действия? — поинтересовался Константин. — Особенно взрывателя. Ты же как-то говорил, мол, нужно что-то эдакое, чего ты, к сожалению, сейчас сделать не можешь.
— Правильно говорил, — кивнул Минька. — Ни диазодинитрофенол, ни тетразен, ни тринитрорезорцинат свинца я изготовить не могу, хоть ты тресни. А они нужны все в комплексе. Тогда я сел и задумался.
— Но сперва помолился, — заметил Славка.
— Ну разумеется, — развел руками Минька. — Без этого мы вообще никуда. По сто поклонов каждой иконе, стоя на коленях, и обязательно каждый раз лбом об пол. Но все равно ни черта не получалось.