Правда, добыча была не ахти. На долю самого Груши достался почти новый, хотя и малость куцый овчинный тулупчик, да еще пяток кун, что он нашел под стрехой в одной из убогих хатенок, вот и все. Но на этот раз князья обещали, что дружинники разживутся побольше, да и попик уверял, что селище зажиточное, но веры ему почему-то у Груши не было. Эвон как он горячо уверял в тот раз, что практически никто в Пеньках в истинного бога не верует, Христа не признает, и если даже кому-нибудь из дружинников и встретится висящая в избе икона, то это одна видимость.
Окрестить они, правда, окрестили, спору нет, хотя вначале лесные бородачи так резво ухватились за топоры, вилы и косы, что во избежание ненужных жертв среди своих пришлось брать их всех в мечи, а уж потом приниматься за крещение тех, кто уцелел. Но зачем в полон-то брать, коль они уже окрещенные? Князь Мстислав Глебович пояснил, что ежели их не отвести на новые места, расселив там, где имеется храм, то они сызнова вернутся к старой вере, но Груша ему не поверил — не иначе как решил людишками разжиться, вот и все.
«Интересно, — прикинул Груша, — а ведь в селище, куда мы сейчас идем, вроде и церква стоит. Неужто князья полона брать не станут?» Он повертел мыслишку со всех сторон и пришел к выводу, что полон все равно возьмут, разве что причины для этого найдут иные.
Ладно, пусть так. Лишь бы все прошло мирно. Нет, Груша не боялся. Отчего бы не помахать мечом? Но было жалко Спеха. Ему припомнилось, как рвало бедного парня после первого же увиденного мужика-лесовика с разрубленной головой, лежащего возле собственного дома в луже крови. Жалко парня. Они ведь из одного селища родом. И хаты их поблизости друг от дружки стояли, и отца Спеха — своего погодка — старый дружинник хорошо знал, а с матерью его одно время даже хороводился. Правда, Груша давно уже не был в родных местах, стал многое забывать, а Спех в дружине всего третий месяц — всех сельчан еще помнит.
Взял его князь Гаврила Мстиславич за необычайную силушку, уж больно здоровым был деревенский бугай. Конечно, толком пока ничему не обучен, но это дело поправимое. Главное, что желание у парня имеется, да и сноровкой небеса его не обидели. А обучить ратному ремеслу Груша своего земляка еще успеет. Чай, не последний день они на белом свете живут. Одно худо — уж больно луна багряная. Не к добру.
Ныне они шли в Залесье. Прозывалось селище так потому, что стояло не у самого Дона, как Пеньки, а за небольшим леском. Попик рассказывал дружинникам, что народ в нем больно темный да невежественный. На игрищах бесовских обряды языческие правят, березки завивают. Летом на Купалу через огонь прыгают, ему же дары приносят, как бога почитают. Иные же и вовсе огню своих покойников предают, пепел потом в сосуды собирают да в курганы зарывают, что испокон веков стоят перед Доном. Эвон их сколь, и все — захоронения языческие.
И сам попик, словоохотливо рассказывавший о себе всем тем, кто соглашался его послушать, пострадал за веру, причем уже вторично. Первый раз произошло это, когда он имел приход совсем в другом селе, недалече от Рязани. Отец Варфоломей попытался воспротивиться языческому похоронному обряду, который вознамерился учинить князь Константин Владимирович и его дружинники над телом старого воеводы Ратьши, но у священника ничего не вышло.
Пошел он в стольный град жаловаться на князя, но и тут незадача. Оказалось — некому. Епископ-то в то время был при смерти, а прочие ближние подле него поступили осторожно — ни вашим ни нашим. Рассудив, что князя корить — себе дороже, но и своих забижать ни к чему, и узнав о нежелании Константина видеть отца Варфоломея, порешили они направить молодого попика в иной приход. Мол, коли князь повелел просвещать язычников, пусть будет по его воле.
Тогда-то священник и попал в Залесье, но не продержался на новом месте и полгода. А все почему? Поганых идолищ, в лесу скрываемых, велел изничтожить, а жители отказались. Сам с топором пошел — не пустили. Хитростью время попозднее улучил, когда уже снег выпал, добрался до кумиров их сатанинских, изрубил все и щепу в огне спалил.
А через три дня нехристи осмелились на неслыханное кощунство — молча вынесли все иконы из старенькой церквушки и так же молчком швырнули в костер. Одно лишь сказали: «Как ты наших богов, тако и мы с твоими». Его самого, правда, не тронули, но, взяв за шиворот, пинками выгнали вон из селища, пригрозив, что если он еще раз к ним сунется, то так дешево не отделается. И пошел он по морозу лютому наг и бос, голодом и жаждой томим, пока добрые люди не подобрали и не приютили его.
И опять сомнения у Груши. Не был попик ни босым, ни нагим — тулуп на загляденье, и лапти крепкие. Да и в котомке — дружинник хорошо это помнил, сам был в числе тех, кто подобрал бредущего по полю отца Варфоломея, — снеди еще на два дня с лихвой. Опять же злобен поп больно. Знай одно шипит: жечь, дескать, язычников надобно, выжигать каленым железом нечисть поганую со святой земли. Зачем же так сурово? Разве Христос к такому звал: уверуй в меня, а не то убью, мол?
Груша тяжко вздохнул. Нет, не так надо. Худая то вера, которую на концах мечей несут. Негоже оно. И уж совсем ни в какие ворота, что срубили они в Пеньках пятерых дружинников князя Константина. Ни один из них живым не ушел. Стало быть, жди неминуемого ответа, ибо такого рязанский князь нипочем не простит. А в том, что ответ последует, Груша ни на миг не сомневался. Не тот нрав у Константина, да и осильнел он ныне — эвон как лихо всю Владимирскую Русь под себя подмял. Зачем такого зазря дразнить? Это ж все одно что медведя в берлоге зимой будить, когда у самого ни рогатины, ни топора. Да что топор — ножа сапожного и то нет.
Однако свои опасения Груша благоразумно держал при себе и к своему князю Гавриле Мстиславичу с ними не совался. Уж больно тот молод, излиха горяч, чересчур вспыльчив. Да если бы и обратился, тот в лучшем случае посмеялся бы над доводами старого дружинника, не став ничего пояснять, и на том бы все закончилось. Опять-таки и сам Груша знал, уверен был, что о главной причине — попросту пощипать соседа-ротозея — князь нипочем бы ему не сказал.
И немало подивился бы Груша, узнав, что на самом деле основной целью их набегов и является задача раздразнить рязанского князя, а крещение язычников всего-навсего самый удобный повод для этого. Правда, ничего этого Гаврила Мстиславич дружиннику бы не сказал, ибо Ярослав Всеволодович, который как раз и придумал все это, советовал до поры до времени держать эту цель в секрете. Так что не подвернись столь удачно под руку изгнанный из Залесья изобиженный попик — ничего бы не изменилось.
Для чего раздразнить? А чтобы Константин сам из своей берлоги, то бишь из Рязани, вылез да в свару ввязался. А еще лучше, чтобы его людишки в азарте погони Дон перешли и принялись ответное разорение учинять. Тогда-то и можно будет в отместку всем разом на него навалиться, всеми силами ударить. И упускать времени нельзя, ибо именно теперь оно весьма и весьма удобное для их затеи. Нет, покамест Константин в стольном граде, и когда появится, да и появится ли вообще — неведомо. Дескать, Ярославу доподлинно известно, что господь покарал рязанца за все его гнусные дела столь тяжкой болезнью, что ныне он лежит пластом в Переяславле, кой от Рязани ажно в полутысяче верст, и как знать — не сегодня, так завтра может и на тот свет отправиться. Сын же его мал летами, вот и получается, что удачнее деньков не сыскать.
Опять же повод-то самый благопристойный — отчее наследство маленькому Всеволоду вернуть, коего жестокосердный рязянец лишил сына подло убиенного им Юрия Всеволодовича. А ведь Всеволод этот им родич. Мать-то мальца, Агафья Всеволодовна, родная сестра князей Михаила да Андрея и прочим молодым князьям тоже не чужая — двухродная. Так неужто они, по большей части такие же безудельные, как и Всеволод, не примут близко к сердцу беду маленького сыновца?! А если все-таки заступятся за него, то мыслится Ярославу, что господь с небес непременно ниспошлет им удачу и сторицей вознаградит за заботу, проявленную о своем родиче.
Пробовал было возразить Мстислав Глебович, самый старший из внимательно слушавших Ярослава князей, что, даже принимая во внимание тяжкую болезнь Константина и юные лета его сына Святослава, затевать свару с Рязанью им не с руки. У них ведь ратных людишек не больно-то, да и откуда бы им взяться.
Но Ярослав на эти возражения сумел, не колеблясь ни секунды, дать достойный ответ. Мол, главное, чтобы их для набегов хватило, а далее, едва рязанцы покажут зубы, можно будет пожаловаться киевскому митрополиту. Дескать, рязанец и сам закоснел в грехах, да еще и язычникам своим потакает. А стоило соседям попробовать обратить их в христианскую веру, как он в драку за них полез.
И тут же клич дать по всей Руси — сбирайся, народ, на богоотступника. А видоки у него тому имеются, так что все без обмана. Эвон, близ него, Ярослава, угрюмый бородач Гремислав стоит. Ежели самому князю веры нет — у него спросите. Он-то у Константина в самых ближних хаживал, да, на свою беду, решил усовестить рязанца. Дескать, негоже христианину на языческие капища хаживать, а ты, княже, в роще Перуна, что под Рязанью, бываешь чаще, нежели на обедне в святом храме, кои к твоему терему куда ближе стоят. Поперек горла правдивое слово князю встало, и изгнал он Гремислава от себя.
Мало Гремислава? Не годится боярину на князя хулу возводить? Пусть так. А разве кой-кто из присутствующих здесь князей не был совсем недавно сам видоком тому, как вероломно поступил князь Константин? Вроде бы и отпустил его, Ярослава, вместе с сыновцами подобру-поздорову, а дождавшись, едва они пересекут рубежи его княжества, мигом отрядил погоню, чтобы умертвить всех, в очередной раз свалив с себя вину на них же, на черниговских князей.
Ох и убедительно говорил Ярослав. Да и то сказать — не впервой ему. Эвон как лихо он стравил новгородских бояр в первые же дни своего недолгого правления в Великом Новгороде. До смертного боя дошло. А уж тут он и вовсе расстарался. И гнев был в его голосе, и неподдельная забота о малолетнем племяннике, и изумление перед долготерпением всевышнего, и уверенность в том, что она уже на исходе. А уж как скорбно вздыхал он, печалясь, что по причине тяжких ран, от коих еще не оправился, не сможет самолично принять участия в богоугодном деле. Из камня бы слезу выжал, не говоря уж о сидящих перед ним молодых князьях.