Не иначе как убоялись. Да и то взять — одно дело сотней на пятерых кидаться, дома поджигать беспрепятственно, мужиков безоружных рубить, похваляясь силой удара молодецкого, баб за косы в полон уводить, скот из хлева выгонять… Тут же совсем другое. Тут тебе не коровы безропотные, а матерые быки у плетня стоят. Они свои шеи покорно под мечи не подставят. Скорее, наоборот, чужую острыми рогами пропорют, да не одну.
Один хоть и подраненный, но за версту видно, что ему ныне все по плечу, захочет — гору своротит. Бывает такой день у каждого человека. Не каждый, правда, его угадывает, не каждый воспользоваться им может, а многим и вспомнить-то бывает нечего. Груше будет что. Если переживет, конечно. Другой же и вовсе, хоть и такой же летами, цел и невредим. К нему молодым бычкам лучше не подходить. Эта пара в одночасье всему стаду укорот дать может, несмотря на то что их двое. Или поболе?
И, подтверждая это, со стороны крыльца звонкий голос Спеха раздался:
— Ухожу я от тебя, княже. Не люб ты мне.
Проворный дружинник и ответа традиционного дожидаться не стал — мигом к плетню подскочил, встал рядышком со стариками. Теперь на них совсем трудно нападать. Тот же Спех хоть и не больно-то овладел наукой на мечах, но с него станется и меч в сторону откинуть, а вместо него ухватить кого-нибудь из атакующих за ногу да начать вертеть им со всей силой вкруговую — попробуй дотянись.
Один и есть у парня недостаток — молодость. С годами, конечно, она пройдет, ну а до того… Ведь не должен он был к ним становиться, пока князь не скажет, что путь ему чист и пусть идет куда хочет. Впрочем, зачем ждать, когда не бывало еще такого, чтобы князь дружинника упрашивать стал. Мол, останься, сделай милость. А если и бывало, так то одно название, что князья. Гаврила Мстиславич себя подлинным считал и на такое унижение ни в жизнь бы не пошел.
Однако странное дело приключилось. Так ничего и не ответил князь Спеху. С минуту, насупившись, разглядывал парня, будто диковинную птицу, ни разу доселе не виданную, молча развернулся и прочь поехал. И все остальные следом за ним двинулись. Хоть и на конях, а вид ровно у собак побитых.
Бывает такое — вроде победил ты, а победа отчего-то не радует. Но есть и иное — как у тех троих, что остались. Вроде и не выиграли, да и битвы-то никакой не было, а в душе праздник, и лишь одного хочется — чтобы он никогда не кончался. Хотя это тоже не совсем верно — вечный праздник имеет обыкновение очень быстро в будни превращаться.
— Твой, что ли? — толкнул Басыня Грушу.
Тот напыжился от самодовольства сладкого, нос свой здоровенный, из-за которого прозвище получил, степенно почесал и горделиво изрек:
— Знамо, мой.
— Жаль парня, — вздохнул Басыня.
— Чего это? — встревожился Груша.
— Да похожи вы здорово. Значит, и у него такой же вырастет. — А глазами на нос могучий указал.
Ох, нельзя ведь Груше смеяться — раны открыться могут, которые не вот и запеклись, но как тут удержаться, когда хочется. И пускай уже и живот болит, но остановиться мочи нет.
А Спех только улыбался. Коли дядька Груша на дядьку Басыню не обиделся за шутку насчет носа, то ему вроде бы тоже не след, однако все-таки шибко громко над этим лучше не смеяться. К тому же спроси кто у парня: «Хотел бы ты вдвое больше нос иметь, чем тот, что у Груши, а к нему в придачу вдвое больше умения получить, чем у наставника твоего?» — он бы знал, что ответить. Ни минуты бы не мешкал, ни мгновения единого. За то, чтобы так с мечом обращаться, как его старый односельчанин, пускай хоть втрое больше нос вырастет, не жалко.
Но вдвое больше умения ему не надо. Ему бы так, как дядька Груша, научиться, а больше… Это ж все одно что звезду возжелать, коя на самом деле шляпка от золотого гвоздика. Ими ангелы небо прибили. Одному гвоздик дай, другому вытащи, а там и небо само рухнет. Так что несбыточного желать нельзя. Не бывает умения выше Грушиного-то.
Вот так они и смеялись, друг на дружку поглядывая. На самом-то деле смотреть им совсем в другую сторону надо было, на дорогу проселочную, по которой всадники чужие замелькали, но где там — веселились все трое, словно дети малые, ничего вокруг не замечая.
— Кто такие? — раздался вдруг совсем рядом властный голос.
Тут-то они и очнулись, посмотрели изумленно на вопрошающего и дружно, в один голос, с улыбкой — веселье-то не прошло еще — ответили:
— Черниговцы.
— Взять, — последовала команда.
И как-то очень уж шустро их скрутили. В иное время не один бы полег, а тут все трое и мечей достать не успели. Один Спех малость поворочался, пару раз засветил кому-то промеж глаз, но и того чуть погодя ловкой подножкой на землю сбили. Видать, правду говорят, что смех расслабляет, на добро настраивает, а в ратном деле злость надобна.
Связав же, потащили всех троих на околицу. А там уж и прочие дружинники в рядок стоят, накрепко веревками скрученные, — и из их дружины, и из прочих, что в лихом набеге участвовали. Не все, конечно, кто нерасторопен оказался.
«Не зря луна кровью отсвечивала, — мелькнуло в голове у Груши. — Ох не зря».
Но это была последняя мысль. Туман проклятый одолел-таки старого вояку, и пополз ратник вниз, к земле, уходя в спасительное небытие.
Глава 20По законам военного времени
Что сделано, того не воротить.
Мы действуем иной раз без оглядки,
Жалеем о содеянном — потом.
Чувствуя свою вину — не успели вовремя, — Константин еще больше злился на пленных, понуро стоящих сейчас перед ним со связанными руками. Да, взяли они почти всех. Еще на подходе к Залесью Вячеслав, оценив обстановку, направил часть ратников в обход, через лес, а с остальными, выждав минут десять, ворвался в селище.
Бой черниговцы не приняли. Бросая награбленное и полон, они ринулись обратно, норовя добраться до Дона, но не тут-то было. Выскочившие наперерез рязанцы остановили беглецов, а подоспевшие со стороны селища замкнули кольцо. Успев повидать, что тати сотворили в Пеньках, ратники Константина дрались с такой неукротимой яростью, что черниговцы сопротивлялись недолго. Всего-то и потерял князь семерых своих дружинников. Царапины да небольшие раны, которые получили еще пара десятков человек, и вовсе не в счет — заживут, никуда не денутся.
Словом, все замечательно, но было бы куда лучше, если б они подоспели немного пораньше, чтоб успеть защитить жителей села. А теперь что — смотри, князь, любуйся на трупы, среди коих и мужики, и бабы, и дети.
Поначалу Константин, обуреваемый нетерпеливым желанием мести, хотел распорядиться, чтоб всех пленных сразу развесили по крепким дубовым ветвям — благо что этого добра вокруг селища в изобилии. Лишь с превеликим трудом удержал он себя от соблазна, придя к выводу, что так поступать нельзя. Даже если исходить из законов военного времени, и то получался непорядок, ибо должен быть суд. Пускай быстрый, нечто вроде военно-полевого трибунала, но провести его надо. И неважно, что финал окажется тот же самый — дубовый сук да пеньковая веревка, но все равно до приговора требуется выяснить как и что.
А вот раны перевязывать, как требует тот пленный молодой парень, что склонился над одним из тяжело раненных товарищей, — дудки. Если и подохнет валяющийся на снегу — невелика потеря.
Но тут подал голос еще один, стоящий рядом с тем самым молодым ратником:
— Княже, ежели его не перевязать, помрет вой. Получится, что он от твоей справедливости, коя с суков свисает, утек, да сам, без твоего дозволения, на тот свет отправился. Хорошо ли такое?
Умно сказал, подлец, рассудительно. И тон у него спокойный, добродушный, хотя чуточку усмешливый. Что ж, ладно. Дабы от суда да от возмездия преждевременно на тот свет не сбежал, так и быть, пусть кто-нибудь его перевяжет. Но распорядиться Константин не успел — какая-то баба чудная объявилась. В руках холстина чистая, уже на полосы разодранная, сама растрепанная, а в глазах — князь даже не поверил поначалу, хотя и рядом стоял, но, приглядевшись, окончательно убедился — слезы.
Ну и народ на Руси, ну и народ! Этот черниговец каких-то полчаса назад кровью тут все заливал, пока не повязали, а она чуть не плачет над ним. Ишь заботливая выискалась! Не перебор с жалостью-то? Не выдержал Константин, сказал пару слов, чтобы напомнить о недавнем, но и баба в ответ произнесла что-то совсем загадочное:
— Он моих дочек от полона спас и руду свою за них пролил. Он, да еще бугай вон тот, — ткнула она пальцем в молодого парня, стоящего подле раненого.
— Так они что, не черниговцы, что ли? — оторопел Константин и в недоумении оглянулся на своего воеводу.
— Черниговцы, — уверенно подтвердил Вячеслав. — Да ты вспомни, княже. Мы же их прямо на дальней околице взяли, самых первых.
— Так чего же она тогда?.. — не договорив, вопросительно уставился князь на воеводу.
— А я знаю? — пожал плечами тот. — Мне и самому интересно.
— Ладно, — решил Константин. — Этих пока в сторонку отодвинь. С ними попозже разберемся.
А молодой и рад стараться.
— И Басыню тоже! — закричал он возмущенно. — Басыня самым первым за Грушу вступился.
— За кого?.. — не понял Константин.
— Вон за него, — указал парень на лежащего без сознания. — Его Грушей кличут. А вон Басыня, — кивнул он — руки-то связаны — на стоящего рядом старого дружинника, минутой ранее рекомендовавшего сделать перевязку.
— Тебя послушать, так вы все сплошь и рядом заступники, — недовольно буркнул Вячеслав. — А настоящие защитники селища вон где, — кивнул он на лежащих отдельно от всех прочих рязанских дружинников, которые вступили в неравный бой самыми первыми.
Хорошо им досталось. У кого голова, ссеченная одним махом, сейчас просто к телу была приставлена, кому руку аккуратно к плечу приложили. Это не считая прочих ран.
— Не все, — упорствовал парень. — А Басыня за Грушу вступился. Он даже из дружины княжьей ушел из-за него.